Читаем без скачивания Здравствуй, сосед! - Тамара Лихоталь

— Я не за хлебом, — сказала Купава. Помолчала немного, потому что у неё перехватило горло, но потом всё же выговорила: — Возьми девочек, дочек моих возьми. С собой, туда, — показала она на уходившую вдаль от моста реку.

Купец немного понимал по-русски, но не сразу разобрал, что эта женщина просит взять её дочек.

— Продаёшь? — спросил он удивлённо. — И сколько хочешь?

— Ничего, — сказала Купава. — Возьми даром! Всё равно умрут с голоду!

— Голод, голод! — закивав, повторил купец уже известное ему русское слово, подошёл к стоявшей с опущенной головой Оле, взял за подбородок и приподнял её лицо. А потом так же поглядел и на Мстишу. Подумав, сказал: — Большую возьму, а маленькую нет. Не довезём. Умрёт. Пусть лучше дома.

Потом достал кошелёк, вынул несколько резан и сунул их в руку Купаве.

Купава взяла Мстишу за руку и, не оглядываясь, пошла с причала. Она слышала, как рвалась и кричала Оля, которую держали хозяин и один из гребцов, но всё равно так и не оглянулась.

34. Весенние ветры

Боярин Ратибор по случаю счастливого возвращения из похода устраивал пир. С раннего утра сбивались с ног холопы и холопки, чтобы подготовить всё, как надобно, к встрече гостей. На кухне жарили, варили и пекли мясо, рыбу, овощи. Боярыня Гордята то и дело призывала ключницу, чтобы отдать ей новые распоряжения. Кукша в своей светлице примеривала наряды.

— Ты что, оглохла, негодная холопка? — ругала она прислуживавшую ей Зорьку. — Я тебе велела принести платье со шлепом, а ты какое подаёшь?

Зорька поклонилась в пояс и стала доставать из ларя Кукшино платье из серебристой заморской паволоки с длинным стелющимся по поду хвостом.

Внизу, в большой парадной трапезной, где стояли обеденные столы, Вишена и Глеб с другими холопами мазали воском полы и натирали их суконками. «Вот так же суконкой Ждан когда-то натирал сшитые отцом сапоги перед тем, как нести их на торг», — вспомнил Вишена. А ещё вспомнил, как однажды Борис позвал его к себе и он пришёл схода, в Ратиборов терем. Они тогда вошли в эту же залу. Вишене было боязно ступать отцовскими большими сапогами по натёртым вощёным полам. С удивлением разглядывал он богатое убранство в боярских хоромах. Крытые пушистыми коврами лавки и кованые железом лари, обтянутые рытым бархатом стулья с высокими спинками. Но всего больше запомнилась ему другая горница, где на полу и на лавках лежали звериные шкуры, а на стенах красовались оленьи рога, и оружие, и украшенные бляхами щиты. Борис потихоньку, чтобы не увидел холоп, снял со стены булатный меч, едва подняв его обеими руками, и сказал: «Отцовский». Долго ещё вспоминал Вишена тот меч и завидовал Борису. Больше ничему он никогда не завидовал, разве только ещё тому, что у Бориса есть Уголёк. Когда Вишена стал работать на подворье Ратибора, его приставили помогать конюхам. Нелёгкая была эта работа — чистить коней, убирать в конюшнях. И управитель, зная Ратиборову любовь к коням, за всё спрашивал очень строго. Но Вишена и сам старался. Ему нравилось ухаживать за лошадьми. Зайдёшь в конюшню — кони тихо похрупывают сеном. А любимец Вишены Уголёк поднимет уши и косит огромными чёрными глазами — ждёт, когда Вишена подойдёт к нему. «Лучше сто раз убирать конюшню, чем боярские хоромы», — думает Вишена.

До глубокой ночи в боярском тереме весело пировали гости. Поход и в самом деле был удачен для Ратибора. Суздальцев, правда, они не победили. В том бою, когда сошлись суздальские и новгородские войска, много было убитых и с той и с другой стороны, многие раненые замёрзли в снегу. Но потом решили покончить дело миром. В условленный день съехались князья и знатные мужи, новгородские и суздальские, и поделили спорные земли так, чтобы всем было без обиды. Боярин Ратибор не только сохранил свои имения, но и приобрёл новые.

Боярин Ратибор мог радоваться и праздновать победу. Но в других домах на улице Добрыни не радовались. Даже в доме Власия, который за это голодное время порядком разбогател, и то было горе. Не вернулся из похода его зять и помощник Гай, горько плакала дочь Власия, оставшаяся вдовой с малыми детьми. Да и сам Власий тужил порядком. Некому было ему теперь передать лавку и другие хозяйские дела. Сам он уже был стар, и справляться ему со всем хозяйством становилось трудней и трудней.

В домике кузнеца Фомы повзрослевшая Алёна рассказывала отцу о последних днях матери, которая умерла, так и не дождавшись его возвращения из похода.

А в доме через дорогу Ульяна качала маленького сына Горазда и тревожно прислушивалась к разговору Ждана с Вишеной. Всем сердцем сочувствовала она Ждану. Он любил Зорьку, надеялся, что сумеет помочь её отцу Даниле расплатиться с боярином Ратибором, и тогда они смогут пожениться. Теперь у Ждана уже не осталось никакой надежды. Зорька теперь была уже не вольной новгородкой, а холопкой, рабыней Ратибора. И Ждан не мог на ней жениться без согласия хозяина. Ратибор, может быть, и согласится, но тогда Ждан тоже станет его рабом. Таков закон.

— А чего дальше ждать? — говорил Ждан. — Уж лучше попытать счастья на Дышучем море.

Знакомый кормчий, отправлявшийся в неизведанные края на дальний север, искал гребцов на свою ладью. Говорил, что там, на ничейной пока ещё земле, можно, если повезёт, добыть много шкур пушных зверей и дорогую рыбью кость. Может, тогда удастся выкупить Зорьку.

— Ой, Ждан, север подует холодом и поморозит вас. Или Дышучее море льдинами задавит, — вмешалась Ульяна. — А ещё, говорят, живут там безголовые люди. Сами все покрыты шкурами, а рот у них на животе. Чай, страшно-то как?

— Может, и безголовые и в шкурах, — сказал Ждан. — Только не страшней они иных, что с головами.

Как ни тяжело было и Фоме, и Ждану, и старому Власию, но всего хуже было горшечнику Даниле. Уходя в поход, оставил он большую дружную семью, детей, глядя на которых можно было только радоваться. Пригожая собой, добрая, трудолюбивая Зорька, Глеб, который подрастал верным помощником, и младшие — весёлые, смышлёные, ласковые девочки — что Оля, что Мстиша, что маленькая Любава. Из-за них переселился Данила сюда на север из южного, разорённого половцами села, надеялся, что здесь, вдали от половецких набегов, сумеет он вырастить своих детей. Готов был безотказно работать день и ночь. И в поход этот пошёл, чтобы не навлечь на себя гнева боярина Ратибора. И работал исправно, и бился, не жалея своей жизни. А пришёл, будто к пепелищу. Разметало, сгубило всю семью. Нет в живых маленькой Любавы, умерла от голода Мстиша, увезли в неведомые, чужие края Олю. Никогда больше не увидят её ни отец, ни мать, ни брат с сестрой. Да и те, что остались — старшая дочь Зорька и единственный его сын Глеб, — родились вольными, а стали холопами, рабами боярина Ратибора. Будь проклят тот час, когда послушал он боярина и пошёл в поход! Будь проклят и сам боярин, что погубил его детей, пожалев для них куска хлеба! Так говорил горшечник Данила плотнику Викуле и кузнецу Фоме, зашедшим его проведать. Спрашивал не то их, не то самого себя:

— Доколе же мы будем терпеть? Доколе будем молча глядеть, как примучивают и работят наших детей?

— Я давно толковал всем вам, что не с суздальцами нам надо биться! — говорил Фома. — Ну побили мы их, они нас порубали. А кому от этого радость? Горе одно и нам и им.

— Да, радоваться нечему, — соглашался Викула. Вздыхал. — Всю жизнь дома рубил, а теперь с больною рукою хоть на паперть церковную иди милостыню просить. Когда уходили в поход, думал, вернусь, сестре подсоблю детей поднять, раз уж так приключилось с Гораздом. А теперь, выходит, не только помочь ей не могу, себя и то не ведаю, как прокормить. Не знаю, как тут у вас на улице Добрыни, а наши, уличанские, до того злы на бояр и купцов… Пока мы на суздальцев ходили, они хлеб в закромах держали, голодной смертью дали нашим близким умереть. Хоть сегодня готовы мы за топоры взяться! Только не дома ставить — головы боярам и купцам рубить!

— Давно бы пора! — сказал вдруг Глеб.

Данила сердито шикнул на сына:

— Тебя не спросили!

Но Фома сказал:

— Хоть и молод сын твой, а прав! Не постоим за себя — все станем рабами!

Как только очистился ото льда Волхов, кормчий, собиравшийся доплыть до Дышучего моря, был готов отправиться в путь. Вишена пошёл проводить Ждана. Пошли и Алёна с отцом. Ни Глеб, ни тем более Зорька проводить Ждана не могли. Они простились ещё вчера. Зорька едва сумела выбраться поздно вечером. Она не плакала, а только неотрывно смотрела на Ждана, словно хотела запомнить его лицо. Зато Ульяна то и дело вытирала набегающие слёзы. Хоть и не родной был ей Ждан, а племянник её покойного мужа, но она привязалась к нему и теперь горевала, словно о сыне.

Перед тем, как отправиться на причал, все сели на лавки и посидели молча, как и положено по обычаю, перед дальней дорогой. А когда уже стали выходить на улицу, Вишена вдруг вернулся, влез по лесенке на голубятню и достал пару голубей. Только эта пара и осталась у него после голодной зимы. Он посадил голубей в клетку и, держа её в руках, вышел на улицу.