Было уже темно. Редкие фонари едва пробивали шуршащую пелену не по-осеннему теплого дождя. Кузнецов шел мерным, четким шагом, ставшим привычным за год жизни в чужой шкуре. Низко надвинув на брови козырек высокой фуражки, подняв воротник светло-серого форменного плаща, он шагал, не сворачивая даже перед лужами.
Каждые пять-десять минут навстречу попадались парные патрули: нахохленные солдаты в стальных шлемах, с автоматами наготове. «Боятся», — с удовольствием подумал Николай Иванович.
Действительно, после событий минувшего лета, особенно после того, как в разгар сражения на Курской дуге был взорван Прозоровский мост, через который шла значительная доля снабжения Восточного фронта, оккупанты резко усилили охрану всех военных объектов в Ровно, удвоили численность патрулей в городе, ввели новые строгости.
Впрочем, Кузнецова это не слишком беспокоило. Документы на имя обер-лейтенанта Пауля Вильгельма Зиберта были в полном порядке.
Так шагай же смело, обер-лейтенант Зиберт, по притихшим улицам зеленого городка Ровно. Но держись подальше от окраинных улочек и глухих переулков, здесь высокая офицерская фуражка, Железный крест на груди могут обернуться мишенью для меткой партизанской пули.
Николая Ивановича даже передернуло от этой мысли. Он не боялся смерти ни в бою, ни в застенках гестапо. Но погибнуть от руки своего... Почему-то он раньше никогда не задумывался над тем, что может случиться и такое.
Потом представил, как приедет в этот город после войны, пройдется по знакомым улицам с Лидией Лисовской, ее двоюродной сестрой Майей Микота, с Валей Довгер и другими товарищами. Да первый же мальчишка потащит их в милицию! Он представил, как Майя яростно доказывает какому-нибудь усатому старшине, что они не гады, известные всему городу, а советские разведчики особого чекистского отряда Медведева, и невольно расхохотался.
И снова Кузнецов вернулся к предмету своих постоянных размышлений в последнее время. Фон Ортель... Что делает в Ровно этот внешне невозмутимый, явно незаурядный эсэсовский офицер? В том, что он был разведчиком, Кузнецов не сомневался. И опирался не только на интуицию, но и на вполне реальные факты. Прежде всего фон Ортель в двадцать восемь лет был явно молод для звания штурмбаннфюрера СС. Он мог его получить только за какие-то особые заслуги. Ортель, чувствовалось, обладал и немалым опытом. Это подтвердили и рассказы Майи, которую Ортель, с ведома, разумеется, и Кузнецова и командования отряда, завербовал в свои секретные сотрудницы.
Никто не знал, где служит Ортель и вообще связан ли хоть с каким-нибудь учреждением в городе. Держался он абсолютно независимо. Несколько раз Кузнецов имел повод убедиться, что Ортель, не занимая вроде бы никакого официального поста, пользуется в гестапо и СД огромным вниманием. В деньгах, в отличие от других приятелей Зиберта, он не нуждался.
За бесконечно долгие месяцы работы во вражеском тылу Николай Иванович научился довольно легко и быстро разбираться в характерах своих многочисленных «друзей» и нащупывать слабые стороны каждого. С фон Ортелем держаться нужно было предельно осторожно. Кузнецов понимал, что ничего пока не подозревавший штурмбаннфюрер не оставит без внимания ни одного неверного слова или жеста. Поэтому в отряде решили, что он не будет даже пытаться заводить игру с фон Ортелем, предоставив событиям развиваться своим чередом.
В первые недели работы в Ровно все немецкие офицеры казались Николаю Ивановичу на одно лицо — просто гитлеровцами, оккупантами, которых надо уничтожать, но с которыми он, Кузнецов, вынужден ходить по одним улицам, веселиться в одних ресторанах, говорить на одном языке, здороваться за руку. Ненависть к врагам Родины со временем не уменьшилась, но возросли выдержка и хладнокровие разведчика, его опыт. Какими бы похожими не были его новые «друзья», все же они были разными, с разными судьбами, характерами и вкусами. От его способности разобраться в них зависел успех дела.
Фон Ортель был, безусловно, самым любопытным из всех, с кем встречался обер-лейтенант в Ровно. Он выгодно отличался от узколобых офицеров вермахта своим кругозором, независимостью, эрудицией, остроумием. Прекрасно знал литературу и разбирался в музыке.
Однажды в присутствии Кузнецова фон Ортель подозвал в ресторане какого-то человека, судя по одежде и внешности — местного, и заговорил с ним на чистейшем русском языке. Разговор, довольно пустяковый, длился минут десять. Ничем не выдав, что он понимает каждое слово, Кузнецов внимательно слушал. Николай Иванович вынужден был признаться, что заговори с ним фон Ортель, скажем, где-нибудь на улице Мамина-Сибиряка в Свердловске, он бы никогда не подумал, что это иностранец. Штурмбаннфюрер владел русским языком не хуже, чем Кузнецов немецким.
— Откуда вы так хорошо знаете русский? — задавая этот вопрос, Кузнецов ничем не рисковал.
— Давно им занимаюсь, дорогой Зиберт. А вы что-нибудь поняли?
— Два-три слова. Я знаю лишь несколько десятков самых нужных готовых фраз. Заучил по военному разговорнику.
Фон Ортель понимающе кивнул.
— Могу похвастаться — говорю по-русски совершенно свободно. Имел случай не раз убедиться, что ни один Иван не отличит меня от своего. Разумеется, если на мне будет не эта форма...
Фон Ортель весело захохотал, а Кузнецов с ненавистью покосился на серебряные петлицы эсэсовского мундира.
Посерьезнев, фон Ортель продолжал:
— Вы производите впечатление человека, который умеет хранить секреты. Так уж и быть, признаюсь вам, что я имел возможность перед войной два года прожить в Москве.
— Чем же вы там занимались?
— О! Отнюдь не помогал большевикам строить социализм.
— Понимаю... — протянул Кузнецов. — Значит, вы разведчик?
— Не старайтесь выглядеть вежливым, мой друг. Ведь про себя вы употребили другое слово: шпион. Не так ли?
Кузнецов в знак капитуляции шутливо поднял руки:
— От вас ничего невозможно скрыть. Действительно, я именно так и подумал. Простите, но у нас, армейцев, эта профессия не в почете.
— И зря, — ничуть не обидевшись, сказал эсэсовец. — При всем уважении к вашим крестам могу держать пари, что я причинил большевикам больший урон, чем ваша рота.
О содержании этого разговора командование отряда сообщило в Москву.
Видимо, эсэсовец по-своему привязался к несколько наивному и простоватому фронтовику, проникся к нему доверием, а потому и перестал стесняться. Постепенно Кузнецов убедился, что фон Ортель, несмотря на свою кажущуюся привлекательность, человек страшный. Враг хитрый, коварный, беспощадный.
При этом Кузнецова изумляло, с какой резкостью, убийственным сарказмом отзывался фон Ортель о руководителях германского фашизма. Геббельса и Розенберга он без всякого почтения называл пустозвонами. Коха — трусом и вором. Геринга — зарвавшимся лавочником. Подслушай кто-нибудь их разговор — обоих ждала петля. Фон Ортель только хохотал:
