На следующее утро все семейство разъехалось кто куда. В семь сорок пять школьный автобус остановился перед домом и забрал Алису. Через сорок минут после этого Дик надел летную форму и отправился в аэропорт, а затем Полли посадила Тигру в детское креслице в фургоне, пристегнула ремнями и повезла в утреннюю игровую группу. Мистер Зельц с трудом верил собственным глазам. «Неужели здесь так заведено? — думал он. — Неужели они каждый день будут оставлять меня одного утром, и живи, как знаешь?» Это смахивало на злую шутку. Мистер Зельц любил общество, любил быть на виду у людей, нуждался в том, чтобы с ним говорили и чтобы его гладили, — одним словом, хотел жить в мире, где кроме него были бы и другие живые существа. Неужели он обошел полсвета и отыскал это благословенное местечко только для того, чтобы пригревшие его люди отнеслись к нему с таким пренебрежением? Они лишили его свободы, приковали к этой жуткой проволоке — металлическому орудию пыток, которое постоянно скрежещет и лязгает, причем звуки эти бегут за ним следом, куда бы он ни пошел, словно для того, чтобы напомнить ему, что он более не свободен, что он продал свое первородство за миску чечевичной похлебки и за уродливую конуру фабричного производства.
В тот самый миг, когда он уже совсем было собрался сделать в отместку какую-нибудь пакость — например разрыть цветочную клумбу в саду или ободрать кору с молоденькой вишни, — на дороге внезапно появился фургон Полли. Мир снова наполнился яркими красками. Она не только подошла к нему, спустила с цепи, позвала в дом и отвела в свою спальню, но, причесываясь, переодеваясь и делая макияж, сообщила Мистеру Зельцу, что в доме будут два различных свода правил: ее и Дика. Когда Дик дома, Мистеру Зельцу придется жить на улице, зато когда Дик в отъезде, хозяйка — она, а это значит, что собакам позволено входить в дом.
— Он вовсе не злой, — сказала Полли, — но иногда он ужасно упрямый, и если вобьет себе что-нибудь в голову, то разубеждать его совершенно бесполезно — все равно что со стеной разговаривать. Таковы Джонсы, Пусик, и с этим я ничего поделать не могу. Прошу тебя только — никому ни слова о нашем разговоре, даже детям. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Ты слышишь меня, старина? Все должно оставаться между нами.
Но это было еще не все. Вдобавок ко всем этим проявлениям дружбы и любви Мистера Зельца прокатили на автомобиле — в первый раз за два года. Не на полу между сиденьями, куда его обычно помещали раньше, а прямо на переднем пассажирском кресле, с ветерком, с открытым окном, в которое врывался ароматный воздух штата Вирджиния. Вот она — компенсация за все вынесенные страдания: великолепная Полли за рулем «плимута вояджер», мышцы приятно пружинят при каждом толчке, обоняние упивается каждым запахом, встретившимся по дороге. Когда до него наконец дошло, что такие прогулки станут теперь постоянными, он оторопел перед открывшимися перед ним перспективами. С Вилли ему жилось неплохо, но здесь, возможно, будет еще лучше. Ибо горькая истина заключается в том, что поэты обычно — не водители, а пешеходы, к тому же такие пешеходы, которые сами толком не знают, куда идут.
Визит к парикмахеру был сущей пыткой, но он выдержал все эти мойки и стрижки, не моргнув глазом. Ему не хотелось бы показаться неблагодарным после всей проявленной к нему доброты. Когда через полтора часа парикмахер завершил свои труды, глазам предстала совершенно иная собака. Шерсть больше не висела клочьями, бакенбарды лоснились, брови были расчесаны. Мистер Зельц уже не выглядел как подозрительный бродяга — он стал денди, зажиточным собачьим буржуа, и если от такого превращения он начал слегка упиваться собой — кто возьмется судить его строго?
— Ого! — воскликнула Полли, когда Мистера Зельца вывели к ней. — Однако они над тобой поработали. Ты так, Пус, скоро призы на собачьих выставках получать начнешь!
На другой день они отправились к ветеринару. Мистер Зельц, с одной стороны, радовался возможности снова прокатиться в автомобиле, но с другой — ему и раньше приходилось сталкиваться с людьми в белых халатах, и он знал достаточно об их иголках, термометрах и резиновых перчатках, чтобы бояться предстоящего визита. В прошлом за осмотры всегда отвечала миссис Гуревич, но после того как она умерла, Мистера Зельца освободили от необходимости контактировать с представителями медицины. У Вилли не было то денег, то времени, а поскольку пес, не посетив врача ни разу за четыре года, оставался живехонек, поэт пришел к выводу, что от всех этих осмотров никакой пользы нет. Если ты болеешь смертельно, врач все равно не поможет, а если ты не болен, то к чему позволять им ковыряться и копаться в твоем организме только для того, чтобы услыхать, что ты здоров.
Если бы Полли не была рядом все время, не гладила Мистера Зельца и не говорила нежностей, поход к ветеринару показался бы Мистеру Зельцу сплошным кошмаром. Но даже рядом с ней он все время дрожал от страха, трижды спрыгивал со стола и бежал к двери. Доктора звали Бернсайд, Уолтер А. Бернсайд, и он отчаянно изображал симпатию к Мистеру Зельцу, но Мистер Зельц видел, как лекарь смотрит на Полли, чуял запах возбуждения, исходивший от кожи молодого врача, и понимал, что дело здесь вовсе не в нем. Доктору Бернсайду нравилась Полли, а собака была всего лишь поводом продемонстрировать свою доброту и профессиональное мастерство. Он мог сколько угодно называть Мистера Зельца умным песиком, гладить его по голове и смеяться над его попытками сбежать — все это делалось исключительно для того, чтобы подобраться поближе к Полли, при возможности даже потереться об ее тело, а Полли, все внимание которой принадлежало Мистеру Зельцу, даже и не замечала хитрых маневров негодяя.
— Неплохо, неплохо, — изрек наконец доктор. — Особенно если учесть, через что ему пришлось пройти.
— Он — стойкий старый боец, — сказала Полли и поцеловала Мистера Зельца в лоб. — Но желудок он все же испортил. Страшно подумать, какую только гадость ему не приходилось жрать!
— Все войдет в норму при правильном питании, и не забывайте давать ему глистогонное. Через неделю-другую наступит резкое улучшение.
Полли поблагодарила доктора. Когда руки их сошлись в прощальном рукопожатии, Мистер Зельц не смог не обратить внимания на то, что сеньор Красавчик держал руку Полли в своей несколько дольше, чем того требовали приличия. Когда же на вежливое Поллино «До свидания!» Уолтер Бернсайд ответил «Заходите еще!», Мистер Зельц с трудом сдержался, чтобы не укусить доктора за ногу. Полли направилась к двери. Она уже взялась за ручку, когда ветеринар вдруг добавил:
— И поговорите в регистратуре с Джун. Она назначит день, когда вам явиться на операцию.
