Читаем без скачивания Крещенский апельсин - Елена Басманова

Фалалею Ольга Леонардовна велела прекратить погоню за графом Темняевым и завтра к двенадцати явиться в редакцию. Кроме того, Ольга освободила на завтра Фалалея от необходимости учить личным примером начинающего журналиста.

Разговор с Синеоковым был еще короче. Она сообщила театральному обозревателю, чтобы завтра он заехал в редакцию за адресом сестры легендарной балерины Пьерины Леньяни. Синеоков, судя по разговору, пытался перенести поручение на послезавтра, но госпожа Май была неумолима.

Опустив трубку на рычаг аппарата, госпожа Май вздохнула с облегчением:

– Вот и все, милый друг. Теперь можно и отдыхать.

С недопитой рюмкой в руке она подошла к дивану и присела рядом, на диванный валик. С валика соскользнул альбом и упал на пол.

Самсон наклонился, чтобы поднять его, и на открывшейся странице увидел фотографию своей незабвенной Эльзы!

Глава 15

Излишне говорить, что Самсон Шалопаев не только не написал ни строки о преступлении по страсти Елизаветы и Петра Медяшиных, но вообще не сомкнул глаз до утра!

Сначала его голова разрывалась на части от мыслей о его милой исчезнувшей Эльзе! Как, каким образом ее фотография – Эльза с распущенными волосами, с венком роз на кудрявой голове, в легкой тунике, с обнаженными плечами и руками – оказалась в альбоме госпожи Май? Ольга Леонардовна, изменившись в лице, на вопрос ответила лапидарно – принес фотограф Братыкин. Давно. А в чем дело?

Потом мысли Самсона устремились к Ольге Леонардовне. Ему еще не приходилось встречать таких непоследовательных женщин: с удивительной легкостью она меняла гнев и ледяную холодность на умиротворенное добродушие, ласковую ироничность – на клокочущее бешенство.

А то, что Ольгу Леонардовну охватило бешенство, когда он осмелился задать ей безобидный вопрос: кто на фотографии? – сомнений не вызывало. Она пнула ногой альбом, топнула и заявила, что с нее хватит. Что всякое ангельское терпение кончится, если человек, которому оказано такое доверие, распаляется при виде каждой смазливой красотки… Да еще пошлого толка…

Самсон, услышав гневную отповедь, внутренне оскорбился за такую аттестацию Эльзы, но мужественно промолчал.

Ему весьма холодно пожелали спокойной ночи.

Он ушел и рухнул на свою лежанку за ширмой в буфетной. Голова его шла кругом. Бессмысленно уперев взор в лепной потолок, он не мог отыскать в своем сознании ни одной отчетливой мысли: они ускользали, оставляя неприятное ощущение илистой рыбьей чешуи.

Временами ему хотелось плакать: за что судьба наказала его, лишив единственной возлюбленной? Она, его теплая и мягкая Эльза, нежно ластилась к нему. Они – когда-то давно, в другой жизни – составляли единое существо. Ничего удивительного, что Ольга так злобно отозвалась об Эльзиной фотографии, – ей, высокой, резкой, жесткой никогда не стать такой женственной, такой эротичной, такой опьяняющей, как его жена. Вот и завидует, чувствует свою ущербность…

Ближе к рассвету, когда за окном послышался мерзкий звук дворничьего скребка, Самсон потянулся за апельсином. Его воспаленному сознанию мерещилась рулетка судьбы – чему быть того не миновать! Или он погибнет от иглы, спрятанной внутри золотистой мякоти, или выживет и, утолив жажду, заснет.

Он не знал, какой исход ему милее – без Эльзы он жить не желал. Самсон сосредоточенно прожевывал сладкие апельсиновые волокна, даже подвявшие они не утратили своей сладости. Умирать ему уже не хотелось.

Он доел апельсин. Судьба была милостива к нему: иголок от шприцов в апельсине не попалось, и совершенно истощенный душевными мучениями юный журналист незаметно для себя провалился в тяжелый сон.

Разбудили его неделикатные тычки Данилы. Протирая глаза, Самсон слушал выговор Данилы: старик уже будил его раньше, когда Ольга Леонардовна послала завтрак для Самсона на подносе в буфетную, видимо, со вчерашнего вечера еще гневалась на шалуна. Теперь уж и пушка на Петропавловке стрельнула, и завтрак застыл… А между прочим, в редакции народ собирается. Господин Черепанов рвется к другу.

Самсон, запустив пальцы во встрепанную шевелюру, с трудом соображал, что от него хочет Данила. Когда вредный старикашка, открыв форточку, удалился, Самсон оделся, протер лицо туалетной водой, расчесал волосы. И тут в буфетную ввалился Черепанов.

– Что, брат, все дрыхнешь? Счастливый! – Фалалей бегло оглядел стажера и устремился к заветному графинчику. – Чем это у тебя вкусным пахнет? – Он налил рюмку, залпом выпил водку и приподнял салфетку. – О, тебе завтрак в постель носят?

Хмурый Самсон, не реагируя на пустословие Фалалея, положил на булочку с изюмом кусок сыра и принялся жевать, запивая бутерброд остывшим чаем.

– Здорово мы с тобой вчера драпанули! – хохотнул Фалалей, отправляя в рот кусочек ветчинки. – Едва ноги унесли. Хочешь, анекдот расскажу? Одного мужчину спрашивают, как удалась охота. Он отвечает: «Вполне. Только напарник принял меня за зайца! К счастью, я быстро бегаю, а он плохо стреляет. Рога мешают».

Самсон криво улыбнулся.

– А чего это наша Цирцея вчера мне на дом посыльного присылала? Не знаешь? Матушку разбудила, да и я струхнул. Ничего не случилось?

– Ничего, – невнятно буркнул Самсон, прицеливаясь к ветчине. – Ты что сегодня делаешь?

– Еще не знаю. – Фалалей выразительно пожал плечами, пропуская мимо ушей фамильярность стажера, неожиданно перешедшего на «ты». – Чего наша мучительница для меня придумает. Хотя у меня есть свои планы. Посвятить?

– Клянусь, могила.

– Представляешь, – зашептал Фалалей, косясь на дверь, – утром прибежал ко мне взмыленный Синеоков. И знаешь, зачем? Просил, чтобы я вместо него сегодня занялся Эдмундом. Оказывается, наша Цирцея, то есть Золотой Карлик, сегодня загоняет его к какой-то самозванке. Так и сказал, представляешь? А он по расписанию должен за Либидом ходить, чтоб ничего с тем не случилось…

– Не понимаю, зачем. И ты согласился?

– А что мне оставалось? Если увижу Myрыча, сброшу на него. А у тебя есть планы?

– Понимаете, Фалалей Аверьяныч, – нерешительно сказал Самсон, – я хотел вас просить поехать со мной по нашему делу – ну, то есть на отпевание Эльзы, которую на Куликовом поле нашли.

– А зачем она тебе? И так можно все написать. Вот еще удовольствие – на мертвецов любоваться.

Самсон покраснел.

– Я ведь город не знаю, – сказал он виновато, – да и один боюсь. И никак не удается начало – нет вдохновения…

Он придумывал на ходу объяснения, утаивая главное: ему не терпелось увидеть покойную, чтобы самолично убедиться – его это Эльза или нет. Он рассчитывал и на то, что на отпевании обязательно будет фотограф Братыкин! И тогда удастся выяснить, без присмотра Ольги, где он взял фотографию Эльзы?

– Ну, брат, ты и загнул, – Фалалей присвистнул, – неужели от мертвецов воодушевляешься? А я-то дурак сразу не понял, хотя вон как ты с духами из преисподней у баронессы лихо обошелся…

– А ты знаешь, что Ольга Леонардовна уволила Асю? – спросил Самсон, переменяя тему и опять переходя на «ты»: после вчерашних испытаний, он утратил пиетет по отношению к Фалалею, почувствовал себя с ним равным. Да и Фалалей не возражал.

– Ничего себе! И когда она только успевает! Видал, как скора на расправу! А за что?

– Не понравилось, что Ася Лиркина привечала, – смутился Самсон.

– Ну и что? – Фалалей потянулся к графинчику. – Эти два голубя давно воркуют.

Налить рюмочку ему помешал настойчивый зов Данилы, и оба молодых человека поспешили в сотру дницкую.

За столом у окна справа сидел, водрузив на нос очки, Антон Треклесов. Рядом с ним устроилась Ольга Леонардовна. Больше в редакции никого не было. Молодые люди застыли на почтительном отдалении и молча поклонились даме.

– Хороши голубчики, – проронила неопределенным тоном госпожа Май. – Сегодня оба останетесь в редакции.

– Почему? – в унисон спросили журналисты.

– Потому что Ася уволена, а Аля в знак протеста отказывается работать. Объявила забастовку, – пробурчал Треклесов, и оставалось неясным – шутит он или нет.

– Я полагаю, Самсон Васильевич, ваш материал не готов? – равнодушно заметила Ольга, изучая бумагу, протянутую ей Треклесовым.

– Еще не успел, сегодня напишу.

– Вот и садитесь, пишите, – распорядилась госпожа Май и перевела взор на Фалалея.

– Позвольте, дорогая Ольга Леонардовна, вам напомнить, – поспешил на помощь стажеру фельетонист, – два дня назад вы велели господину Шалопаеву, для полноты освещения проблемы преступления по страсти, побывать на отпевании замороженной Эльзы. И Братыкину велели туда прибыть. Так что прежде, чем писать, надо добрать материалец.

– А вам, я смотрю, не терпится улизнуть куда-нибудь, – осуждающе заявил Треклесов.

– Вам, бескрылым бюрократам, не понять души художника, – возразил шутовским тоном Фалалей, – а мы, творцы, мыслим образами. Живыми образами. А если надо, то и мертвыми.