— Мы по ней не поедем? — спросил Талькав.
— Нет, — отозвался Паганель.
— А куда же мы направляемся?
— Всё на восток.
— Это значит никуда не попасть.
— Как знать!
Талькав замолчал и с глубоким удивлением посмотрел на ученого. Однако он ни на минуту не допускал, что Паганель шутит. Индеец, всегда ко всему относящийся серьезно, не может себе представить, чтобы кто-либо говорил несерьезно.
— Так, значит, вы не едете в Кармен? — прибавил он, помолчав немного.
— Нет, — ответил Паганель.
— И в Мендосу не едете?
— И туда не едем.
В это время Гленарван подъехал к Паганелю и спросил его, что говорил ему Талькав и почему он остановился.
— Он спрашивал, куда мы направляемся: в Кармен-де — Патагонес или в Мендосу, — пояснил Паганель, — и был очень удивлен, узнав, что мы не едем ни в одно из этих мест.
— В самом деле, наше путешествие должно ему казаться очень странным, — заметил Гленарван.
— Видимо, так. Он говорит, что мы никуда не попадем.
— Ну что же, Паганель, не могли бы вы разъяснить ему, какова цель нашей экспедиции и почему нам важно двигаться все время на восток?
— Это будет очень трудно сделать, — ответил Паганель, — ведь для индейца непонятно, что такое географические градусы, а история документа покажется ему фантастической.
— Чего он не поймет: саму историю или того, кто будет ее рассказывать? — с самым серьезным видом вставил майор.
— Ах, Мак-Наббс, — воскликнул Паганель, — вы все еще сомневаетесь в моем испанском языке!
— Попытайтесь, мой почтенный друг! — ответил тот.
— Попытаюсь.
Паганель подъехал к патагонцу и начал объяснения. Географу часто приходилось останавливаться из-за недостатка слов, а также из-за трудности передать индейцу некоторые особенности дела и разъяснить ему совершенно непонятные для него подробности. Любопытно было глядеть на ученого: он жестикулировал, силился как можно отчетливее произносить слова и вообще так старался, что пот градом катился у него со лба. От устных объяснений он перешел к наглядным. Паганель соскочил с лошади и стал чертить на песке географическую карту, где меридианы пересекались с параллелями, где были изображены два океана и проходила дорога на Кармен-де-Патагонес. Ни один преподаватель еще не бывал в таком затруднительном положении. Талькав невозмутимо следил за всеми движениями географа, но по его виду нельзя было угадать, понимает он или нет.
Урок географа длился более получаса. Наконец Паганель умолк, вытер вспотевшее лицо и посмотрел на патагонца.
— Понял он? — спросил Гленарван.
— Сейчас выясним, — ответил Паганель. — Но если он не понял, то от дальнейших пояснений я отказываюсь.
Талькав не сделал ни одного движения, не проронил ни слова. Он не отрывал глаз от начерченной карты, мало-помалу сдуваемой ветром.
— Ну? — спросил его Паганель.
Казалось, Талькав не слышал этого вопроса. Ученый заметил на губах майора ироническую улыбку и, задетый за живое, собирался было с новой энергией возобновить свой урок географии, но патагонец жестом остановил его.
— Вы ищете пленника? — спросил он.
— Да, — ответил Паганель.
— И ищете именно вдоль этой линии, которая идет от заходящего солнца к восходящему? — прибавил Талькав, пользуясь индейской манерой выражаться для определения дороги с запада на восток.
— Вот-вот.
— Это ваш бог вручил волнам огромного моря тайну пленника?
— Да, сам бог.
— Ну, так пусть воля его свершится, — с некоторой торжественностью проговорил Талькав. — Мы будем двигаться на восток и, если понадобится, до самого солнца!
Паганель, придя в восторг от своего ученика, не замедлил перевести товарищам ответы индейца.
— Что за умный народ! — с жаром прибавил он. — Я уверен, что из двадцати французских крестьян девятнадцать не поняли бы моих объяснений.
Гленарван попросил узнать у патагонца, не слыхал ли он о каком-либо чужестранце, попавшем в плен к индейцам пампасов. Паганель задал индейцу этот вопрос и стал ждать ответа.
— Быть может… — сказал патагонец.
Этот ответ был немедленно переведен на английский язык, и семь путешественников, окружив патагонца, вперили в него вопросительные взгляды.
Паганель, волнуясь и с трудом подбирая слова, продолжал задавать вопросы. Его глаза, устремленные на лицо невозмутимого патагонца, словно пытались прочесть на нем ответ раньше, чем он слетит с его губ.
Каждое испанское слово патагонца географ тотчас повторял по-английски, так что его спутники понимали индейца, как будто он говорил на их родном языке.
— Кто же был этот пленник? — спросил Паганель.
— Это был чужестранец, европеец, — ответил Талькав.
— Вы видели его?
— Нет, но я знаю о нем по рассказам индейцев. То был храбрец. У него было сердце быка.
— Сердце быка! — повторил Паганель. — Ах, как выразительны патагонцы!.. Вы понимаете, друзья мои? Он хочет сказать «мужественный человек»!
— Мой отец! — крикнул Роберт Грант. Потом, обращаясь к Паганелю, он спросил: — Как сказать по-испански: «Это мой отец»?
— Es mio padre, — ответил географ.
Тогда Роберт взял Талькава за руки и с нежностью произнес:
— Es mio padre!
— Suvo padre![59] — воскликнул патагонец, и взгляд его про светлел.
Он обнял мальчика, приподнял его в седле и посмотрел на него с любопытством и приязнью. Умное, спокойное лицо индейца выражало сочувствие.
Но Паганель еще не закончил своих расспросов. Где находился этот пленник? Что он делал? Когда именно Талькав слышал о нем? Все эти вопросы теснились одновременно в его уме. Ответы были тут же получены. Паганель узнал, что европеец был в плену у одного из индейских племен, кочующих между Рио — Колорадо и Рио-Негро.
— Но где же находился он в последнее время? — спросил Паганель.
— У кацика Кальфукура, — ответил Талькав.
— Не вблизи ли той линии, по которой мы двигались до сих пор?
— Да.
— А кто такой этот кацик?
— Он вождь индейского племени пойуче — человек с двумя языками, с двумя сердцами.
— То есть он хочет сказать, что этот вождь — человек лживый на словах и на деле… — пояснил Паганель, предварительно переведя дословно это образное выражение. — А сможем ли мы освободить нашего друга? — спросил он, обращаясь к проводнику.
— Быть может, если он еще в руках индейцев.
— А когда вы о нем слыхали?
— Давно. С тех пор уже солнце два раза посылало пампасам лето.
Радость Гленарвана не поддавалась описанию. Время, указанное патагонцем, совпадало с датой документа. Оставалось предложить еще один вопрос Талькаву, и Паганель не замедлил это сделать.
