туда и олени не проберутся. Северный вариант прямее, но это ещё ничего не значит. По этой дороге хорошо если три-четыре пары поездов в сутки ходить будут, так что о выгоде при эксплуатации можно и не говорить. А вот о людях следует подумать. Путейцы ведь не железные, и горстке людей ох как трудно будет бороться с северной стихией. Представьте себе пургу, заносы, а кругом голая тундра. Будут ваши поезда стоять, товарищ Мальков. Вот вам и вся экономия...
Татаринов помолчал, а потом решительно сказал:
— Примем южный вариант.
Никто больше не возражал. Здесь же была составлена радиограмма и передана строителям в Игарку, а через десять минут навстречу каравану вниз по реке вылетел Волохович с письмом Татаринова — следовать на разгрузку выше устья Варка-Сыль-Кы.
Надев накомарники и завязав рукава, мы с Рогожиным и Болотовым вышли к реке.
— Ну как, скучаешь? — спросил я Рогожина, когда Болотов отошёл от нас попить воды.
— Очень, — кивнул Александр Петрович.
— Хочешь полететь в Уренгой?
Рогожин, не веря своим ушам, даже остановился.
— А разве это возможно?
— Конечно, — подтвердил я. — Заберёшь там в камеральной группе оставшиеся фотоснимки, загрузишь самолёт продуктами, каких у вас не хватает, и завтра обратно сюда. А отсюда в партию на катере вместе поплывём — я надеюсь уговорить Татаринова взять у строителей катер. Да и им самим не мешает проехать вверх по реке на рекогносцировку с таким лоцманом, как ты.
На том мы и порешили.
Вернувшись к самолёту, я сказал Татаринову, что необходимо послать Рогожина в Уренгой.
— Пусть летит. Да и Малькову здесь делать нечего, — решил он.
Пока заводили мотор, я написал Марине письмо.
Несмотря на поздний час, солнце ещё светило, и мы пошли с Татариновым к Борисову, ловившему с лётчиками рыбу. Они устроились на крутом берегу, разведя там дымокур. Бортмеханик и радист копали червей.
— Во какой сорвался, трали-вали, — показал Борисов, разведя руки.
— Может, такой, тентель-вентель? — показал я ему палец.
— Джамбул, подтверди, — попросил он подошедшего командира корабля.
— Мощь, а не рыба, — поддакнул Джамбул.
Радист делал нам знаки, но я не понимал в чём дело. Потом он крикнул: «Джамбул, тащи!» Пилот схватил удилище и потянул. Удилище гнулось, и вскоре над водой повисла бутылка. Борисов в это время щёлкнул фотоаппаратом. Джамбул вначале рассердился, но, когда узнал, что в бутылке спирт, улыбнулся. Поплавок Борисова резко скрылся под водой, и он вытянул большого муксуна. Не выдержал соблазна и Татаринов — он взял удочку Ганджумова и одного за другим вытащил двух крупных подъязков. Здесь же на берегу сварили уху и провели вечер.
Утром с Кошевым на ЛИ-2 прилетел начальник строительства восточного плеча железной дороги, он же начальник Енисейского лагеря — Антонов.
Это был полный, огромного роста человек. Сотрудники строительства потихоньку называли его «восемь пудов номенклатурного мяса». Густой бас, которому Антонов всегда старался придать нотки строгости, нередко приводил в трепет окружавших его людей. Да это было и неудивительно, так как люди эти были или заключённые, или бывшие заключённые, оставшиеся работать на стройках в отдалённых местах. Оставались они потому, что либо им не давали разрешения жить там, где они хотели, либо они сами уже свыклись с лагерной жизнью, где их ценили не только как специалистов, но и как людей, хорошо знающих лагерные порядки; когда такие строительства начинались, в первые же месяцы заключённые строили для них и для семей, которыми они обзаводились, дома с удобными квартирами.
Антонов упорно и быстро продвигался по служебной лестнице от начальника охраны до начальника крупного строительства и лагеря. Его карьере не мешало четырёхклассное образование. Главными его достоинствами были беспрекословное повиновение вышестоящим работникам МВД и строгое соблюдение лагерного режима.
Строг и груб был голос Антонова, заставлявший повиноваться бесправных людей — сотни лучших специалистов страны, тянущих лагерную лямку и руководящих строительством.
— Ну, как тут инженерия решила? — пробурчал Антонов, небрежно поправляя плотно облегавший его круглую фигуру широкий ремень, словно подчёркивая этим, что его внешность важнее каких-то вариантов трассы. Он стряхнул с погона соринки и, убедившись, что начищенные до блеска сапоги в порядке, важно прошёлся вдоль самолёта.
От такого обращения нас покоробило, и Татаринов, не зависящий от Антонова, холодно ответил:
— Как решили, я уже поставил вас в известность. Переход через Таз будет здесь.
— Знаю, читал, — нахмурился Антонов. — Сейчас караван подойдёт, я его с воздуха видел, — сказал он в пространство. — Будем пургу разгонять, — добавил он загадочно.
Прилетевшая с ним «свита» подобострастно ела его глазами, очевидно догадываясь, какую пургу решил их начальник разгонять летом.
— В два дня нужно разогнать пургу, иначе лихтера обсохнут на год, — повторил он. Гордясь своим остроумием, он уставился глазами в начальника транспортного отдела строительства — кругленького, лысого, невысокого ростом майора.
— Слушаюсь, товарищ начальник, — козырнул, совсем как наш Пономаренко, майор, поправляя пенсне на мясистом носу.
— Капитан! — крикнул Антонов отошедшему начальнику строительного отделения.
— Слушаю, товарищ начальник, — подбежал капитан Седов.
— Как вода в реке?
— Убывает, товарищ начальник.
— А какой это берег реки?
— Правый, товарищ начальник, — быстро отвечал Седов.
— Ага, правый, говоришь, — задумался о чём-то Антонов. Потом, что-то сообразив, он вытянул руку в сторону противоположного берега и глубокомысленно заключил: — Значит, тот будет левый.
— Так точно, товарищ начальник, тот будет левый, — подтвердил Седов.
Нам было противно смотреть и слушать, как рисуется перед своими подчинёнными самодур Антонов. Мы с Татариновым и Борисовым пошли от них вдоль берега. Отходя, я ещё слышал, как Антонов распекал майора.
— Почему эшелоны в Красноярск с зэками не пришли? — грубо басил он.
— Эшелоны, товарищ начальник, видимо, в пути задержались, — оправдывался майор.
— Не имели права задерживаться! — наседал Антонов.
