любил, раз поверил грязной ябеде. — И уже другим тоном добавила: — Ну, поднимем, Сергей Платонович, — и взяла свой стакан.
— За что выпьем, Агата? — медлил Королев. Ему не хотелось пить, тем более что он не успел еще ни о чем серьезном поговорить с ней, ничего толком не узнал.
— За что выпьем? — задумчиво переспросила Агата. — Чтоб наш «Коммунар» снова стал, каким был раньше, и еще краше, — в ее карих глазах на мгновенье вспыхнули и погасли живые искорки.
— Что ж, тост хороший. Выпьем.
Аграфена медленно цедила самогон и все время следила поверх стакана за гостем. Королев поставил свой опорожненный и, морщась, стал торопливо заедать огурцом. А женщина все еще тянула мутную жижу, словно желая продлить удовольствие. Лицо ее было спокойно, ни одна морщинка не дрогнула на нем. Выпив, округлила рот, раз-другой шумно втянула в себя и тут же выдохнула воздух, взяла огурец и принялась медленно, с хрустом жевать.
После выпитого с минуту молчали. Пока Аграфена не охмелела, Королев решил до конца выяснить, кого она подозревает в тайной переписке с Никитой.
— Догадываюсь, но не скажу. Не пойман — не вор, — упрямо ответила она. — Да и зачем он тебе, этот ябедник, Сережа? Придет время, сам себя выдаст. Ты лучше вот на что мне ответь: моих мальчиков в детдом примут?
— Что за вопрос, конечно примут.
— А говорят, что только совсем безродных будут зачислять.
— В первую очередь круглых сирот, это ясно.
Агата задумалась. Странный лихорадочный блеск вдруг вспыхнул в ее глазах.
— Зря они меня отходили, — в отчаянии выговорила она. — А во всем виновата эта Стаська. Говорит, что случайно увидела, как я вешалась. Брешет, отрава! Не иначе, как выследила. И зачем только приставили ее в квартирантки. Места, видишь ли, другого для нее не нашлось. Брехня! — И уже почти шепотом: — Чтоб ты знал, Сережа, эта Стаська настоящий шпион, глаз с меня не спускает. Пойду, извини, в бурьяны по нужде — и она за мной.
А то еще такую моду взяла: приметила, что я самогоном пробавляюсь, и как что — дыхни, говорит, Агата. Дыхну, а она и прицепится: у кого да за какие деньги покупаю. Марфу Кутейникову, ту, у которой я самогон брала, выдала, отрава. Женщина, считай, ни за что пострадала. — Она смачно пососала огурец и уже с хитроватым прищуром глаз убежденно добавила: — Но эту, другую, у которой я беру, ей ни за что не разоблачить.
И вдруг спросила:
— Еще выпьем, Сережа?
— Ну что ты, достаточно, — даже испугался Королев.
— А то я могу сбегать, тут недалеко.
— Не надо, Агата. Да и тебе хватит.
— Ну, как знаешь, — недовольным голосом сказала и поднялась. Сняла со стены фотографию, стерла с нее пыль ладонью и долго смотрела на улыбчивого вихрастого парня.
— Дурень ты, дурень, Никита, — промолвила, задумавшись, и слезы сами собой полились из ее глаз. Словно испугавшись их, она быстро вытерла пальцами глаза, повернулась спиной к Королеву и долго пристраивала фотокарточку на стене. А когда обернулась, лицо ее было по-прежнему замкнуто-спокойным, только глаза блестели. Села на свое место, сказала:
— Деток моих, Сережа, пристрой, не забудь. А то я могу надолго уехать.
— Куда тебе ехать? — удивился Королев.
Она помолчала, как будто не знала, что ответить.
— На фронт поеду, — нашлась вдруг. — Женщины на войне тоже нужны. Зенитчицей выучусь или снайпером…
С улицы донеслись детские голоса. Аграфена проворно упрятала под кровать бутылку, отодвинула в сторону стаканы.
В землянку ворвались два мальчугана лет по шести, удивительно похожие друг на друга, темноголовые, остриженные под бокс, с карими, как у матери, глазами. Припухлые губы и задорно вздернутые, с круглыми ямочками подбородки малышей напоминали Королеву их родителя. На мальчиках были одинаковые осенние костюмчики из китайки (Сергей вспомнил: недавно такие выдавали в магазине по талонам) и одинаковые ботинки на резине, тоже выданные по талонам.
Мать обняла детей, расцеловала.
— Где мотались? Небось опять в посадке? — спрашивала она ласково и строго. — Я же наказывала, чтоб туда не ходили, там поезда теперь ездят.
Дети приумолкли, насупились. Один из них, не поднимая головы, буркнул:
— Мамка, ты опять…
— Что — опять? Петя, сынок? — встревожилась она.
А другой просяще посмотрел на Королева, проговорил:
— Дядя Сережа, скажите, чтоб мамка не пила, ну скажите.
Королев смутился, не зная, что ответить. Мать тоже смутилась и, чтоб сын не заметил перемены в ее лице, прижала его к себе.
— Ну какой же глупенький, — говорила она. — Мы с дядей Сережей на радостях по рюмочке выпили. Папка должен скоро приехать…
— Это правда, дядя Сережа? — уставились на него близнецы.
Агата соврала, чтобы оправдаться перед детьми, а Королев, не желая ее подводить, сказал:
— Может и приехать. Сейчас многих горняков отпускают, чтоб шахты восстанавливали.
— Наш папка шахтер, — с гордостью сказал Петя, — он на врубовке ездил.
— И рекорды выдавал, — в тон ему вставил брат.
Пришла Анастасия Волк — молодая девушка, одетая по-мужски, в косоворотке, заправленной в парусиновые брюки, запятнанные присохшей известью.
— Бригадирша велела передать, чтоб вы в ночь выходили на работу, — сказала она Аграфене, — тетка Федора захворала.
— Ладно, — сказала Агата, даже не взглянув на нее. — Накорми деток, а я нашего парторга провожу.
Когда вышли из землянки, Королев глубоко вздохнул, но не почувствовал облегчения. То, что он узнал и пережил за короткое время, находясь один на один с Аграфеной, было для него неожиданным, взволновало и насторожило. Что-то надо предпринимать, иначе все закончится непоправимым. У него пока что была единственная надежда — это ответ Никиты. Королев верил, что его письмо заставит Пушкарева изменить свое мнение о жене и он непременно напишет ей извинительное письмо.
Когда вышли на улицу, Агата придержала Королева за локоть:
— Спасибо, Сережа, что не забыл, заглянул. — Глаза ее все еще блестели от выпитого. — Об одном тебя прошу: про мальчиков моих не забудь. В детском доме им лучше будет, чем со мной.
Королев еще раз успокоил ее, пообещав, что все будет сделано как надо, и поинтересовался:
— Ты куда сейчас направляешься?
Агата немного смешалась.
— К подруге загляну, не всегда же быть одной.
Королев ничего ей не сказал, но догадался, что ни к какой подруге она не пойдет, а скорее всего подастся к самогонщице, которую Анастасия Волк «ни за что не разоблачит».
Все последующие дни Королев не забывал о Пушкаревой. Часто приходил на строительство детского дома. Агата, как и всегда, была молчалива, замкнута, поглощена работой. От Никиты письма все не было.
И вот однажды, когда он сидел один в своем кабинете, зашел письмоносец.
— Ну, ну, Максимыч, выкладывай, что
