Читаем без скачивания На грани - Сара Дюнан

Она покосилась на него. Он сидел совершенно неподвижно, наблюдал. Так пристально вглядываются в луче фонарика. Она отвела от него взгляд, принявшись разглядывать фотографии над камином. На каждой из них — ее подобие в разнообразных дорогих костюмах, оживленная, деловитая, ногти выкрашены под цвет одежды, губная помада подобрана в тон. Каждая фотография демонстрирует именно ее — тот, с кем была женщина, аккуратно отрезан. Так как, судя по всему, фотографировал именно он, это служило еще одним доказательством его заботливой, почти маниакальной предусмотрительности, его чувства к ней. На противоположной стене были развешаны другие ее снимки, уже чисто портретные; снятая крупным планом, она улыбалась или просто глядела прямо в объектив, откровенно, без всякого смущения. А я вот перед камерой никогда не умела преодолеть стеснения, подумала она. Даже в неподвижности лицо женщины излучало энергию и внутреннюю силу. От фотографий словно исходил какой-то свет, освещавший комнату. Трудно было представить себе их вместе: она — полная жизни, он — застывший, мертвый. Казалось ошибкой, что в действительности сейчас все было наоборот.

Неужели я действительно напоминаю ему жену? — думала она. Неужели все так просто и примитивно? Что, если и впрямь после трех дней разговоров и общения ее отвезут в аэропорт, а все произошедшее станет лишь сумасшедшей попыткой как-то пережить трагическую годовщину? Для этого он, вне всякого сомнения, достаточно ненормален. Сидя здесь, овеваемая вечерним теплом, она вдруг почувствовала, как устала бояться, как устала от этого напряжения, как выхолощена им. Она набрала в рот побольше еды, и новая волна тепла растворила скованность.

— Вы были правы, — проговорила она. — Я очень проголодалась.

— Вкусно, правда? Я так иногда делаю — не ем, не ем, а потом медленно наслаждаюсь.

— И подсыпаете что-нибудь себе тоже, и запираетесь в комнате?

— Я рад, что вы выбрали это платье, — сказал он, не поняв ее сарказма или проигнорировав его. — Мне оно всегда нравилось. Красное — это ваш цвет.

Не знай я тебя другим, подумала она, я могла бы счесть тебя любезным и довольно скучным мужчиной. Но я знаю о тебе и еще кое-что. И ты это знаешь.

— Там, около кровати, в ящике, знаете, есть лак для ногтей.

Чтобы совсем уж приблизиться к фотографиям. Соблюсти все детали. Так он этого хочет? Ой, нет, подумала она, не надо безумствовать уж до такой степени! Она набрала в легкие воздуха.

— Знаете, мы ведь даже не знаем имен друг друга.

— Не знаем, — согласился он, не сводя с нее глаз. — Я Андреа... — Фамилии он не назвал.

— Хорошо. А меня зовут Анна. Анна Франклин. Но вам это и так, конечно, известно — из моего паспорта. Дочку мою зовут Лили. Ей шесть лет, скоро будет семь.

Она замолчала. Да что ты знаешь о детях, хотелось ей сказать. Разве известно тебе, как нужна им любовь, как необходима защищенность? И какое горе ты причиняешь ребенку, отрывая его от того, кого он любит? Но она ничего не сказала. Не торопи события, Анна, твердила она себе. Чем больше он расслабится, тем больше шансов появится у тебя.

— А жену вашу как звали?

Ответил он не сразу, словно не желая признать неполную идентичность обеих женщин.

— Паола, — наконец проговорил он. — Ее звали Паолой.

Паола. Называл ли он это имя два дня назад? Сейчас не вспомнить.

— Паола? Так она была итальянкой? А я думала, она англичанка.

— Она англичанка по отцу и итальянка по матери, — нехотя проронил он.

— Ах, вот как. Значит, она говорила на обоих языках?

— Да.

— И английскому выучила вас она? Он кивнул.

— Она в этом преуспела. Он не ответил.

— На этом вы с ней и познакомились? Никакого ответа.

— Знакомство произошло здесь или в Англии?

Во время этой паузы негромкие звуки церковного песнопения, раздававшиеся в комнате, смолкли, перейдя в гулкую тишину. В лишенном божества пространстве сразу похолодало. Она заметила вдруг появившуюся в нем напряженность — словно съедающую, истончающую увесистый слой вежливости. Возможно это потому, что разговор теперь вела и направляла она. Наверное, так же было и в их отношениях с женой — он, напряженный и словно замороженный, и она, тщетно старавшаяся растопить этот лед. Тогда есть основания предположить, что в своем желании освободиться ей ничего не оставалось, как умереть. Шесть лет в этом оторванном от всех и вся доме, в полном безлюдье. Да это ж все равно, что быть погребенной заживо!

Она бросила взгляд на стоявшую в каминной решетке бутылку. Нет, слишком далеко. Не торопись, Анна, думала она. Другого случая, кроме од-ного-единственного, у тебя не будет.

— Знаете, Андреа, скажу вам откровенно — я вас боюсь, а в те минуты, когда не боюсь, я зла на вас, как черт. Больше всего на свете мне хочется домой к дочке. Но вы пообещали меня не тронуть и после нескольких дней, которые я проведу с вами, отпустить домой. А значит, предполагается, что мы будем находиться в обществе друг друга. Но притворяться, что я — это она, я не могу. Я могу быть только самой собой, понимаете? А для этого нам надо разговаривать, общаться. Иначе это бессмысленно. — Она помолчала, — Так почему же вы не хотите рассказать мне о жене?

Недовольно хмыкнув, он наклонился поднять бутылку, вынуть ее из решетки. Она проводила бутылку взглядом. Не паникуй, подумала она. Будут и другие случаи. Вытащив пробку, он наполнил два бокала. Один он протянул ей. На этот раз она взяла бокал и отпила из него глоток. Как и еда и одежда, вино это было первоклассным. Удобно, подумала она, иметь достаточно средств для любой своей безумной прихоти. Интересно, чьи это деньги — его или ее?

— Когда я увидел вас в лавке, я сразу понял, как вы поведете себя.

— И как же я себя повела?

Он все еще не поднимал глаз, устремив взгляд на бокал, так, словно разговор этот смущал его.

— Как она. С ней я тоже познакомился в этой лавке, где продавалась лошадь. — Он пожал плечами. — Тогда там продавались другие вещи, солиднее — книги, учебники. Она только-только перед тем приехала во Флоренцию. Она выросла в Лондоне, но отец ее умер, и она вернулась домой, чтобы быть поближе к матери. Мы разговорились. Ее английский был безукоризненным. Я знал этот язык из школы и по бизнесу, но я хотел усовершенствоваться в нем. Она вызвалась меня обучить. Давать мне уроки разговорного английского. Я был неважным студентом. — Он помолчал. — Усовершенствование моего английского заняло много времени. Достаточно для того, чтобы и ей влюбиться в меня.

Впервые он сказал нечто, что можно было интерпретировать как шутку. И это чуть ли не поразило ее. Она пытливо вглядывалась в его лицо. Отсутствие ее реакции заставило его поднять на нее взгляд, в котором промелькнула тень улыбки. Может быть, этим он ее и взял? Юношеской застенчивостью, таившейся в этом большом грузном мужчине? Сказанного ей показалось недостаточно. Она так и видела их, склонившихся над книгой; ее, поправляющую неподатливые звуки его речи. Секрет произношения зависит от формы рта. Могло ли повторение одних и тех же четких английских гласных бросить их в объятия друг друга? Почему бы и нет? От природы он скорее сдержан, нежели экстравагантен, в нем больше английского, чем в самих англичанах. Может быть, некоторые люди, родившись в той или иной культуре просто по ошибке, заработали комплексы, пытаясь приноровиться к чужим звукам?

— А потом, после свадьбы, вы сразу приехали сюда и поселились здесь?

— Да.

— Это далеко от Флоренции. — Он пожал плечами. Если он и понял провокационность вопроса, то виду не подал. — Здесь так уединенно. Она не возражала?

— Конечно нет. Это был ее собственный выбор. Она сказала, что в этом доме нет следов других женщин и, значит, из него получится хороший дом. Мы обустраивали его вместе с ней.

Ну, мою комнату уж наверняка обустраивала не она. Могу поручиться, что этой комнатой занимались позже. Нет следов других женщин. Если судить по фотографиям, жена его не из тех женщин, что не оставляют после себя следов. И еще одна несообразность: разве станет женщина с шикарным гардеробом самолично штукатурить стены и перестилать паркет? Так ведь и лак с ногтей в два счета облупиться может.

— Ну а дети? — спросила она, хоть и знала совершенно точно, что детей у этого человека не было.

— Дети? Нет, детей не было. — Он помолчал. — Она не могла рожать.

— Простите.

Он пожал плечами.

— Это не было трагедией. Нам всегда было достаточно друг друга.

Она представила себе нечто в духе Миллза и Буна в их итальянском варианте. Картинка получилась расплывчатой и неубедительной. Вот они поднимаются наверх по элегантной своей лестнице после долгого дня, наполненного кропотливыми трудами по обустройству согласно принципу «сделай сам», но одетые элегантно и изысканно. Рука его шутливо тянется к молнии на спине ее красного платья, молния расстегивается, и море красного шелка расступается, обнажая белоснежную твердыню суши, которая вот-вот будет завоевана и покорена. Нет, что за банальщина, а кроме того, он, похоже, из тех мужчин, которые, прежде чем лечь в постель, аккуратно складывают и развешивают свою одежду. Представить дальнейшее ей было трудно — на экране воображения начинали мелькать помехи. Настораживало и другое — в мужчине этом не чувствовалось сексуальности, по крайней мере в его отношении к ней. Это могло быть следствием перенесенных им страданий — словно все жизненные соки в нем вылились слезами. Но почему так случилось — теперь не важно. Так или иначе, в нем ощущалась лишь чувствительность, назойливая и липкая, как след семенной жидкости онаниста. Женщина на фотографиях тут исключалась бы также.