Успех в кругу друзей был единственной поддержкой Михаилу, единственным откликом на писательский труд: пусть не печатают, так хоть видно — писал не зря, сидят и слушают. Хвалят, да никто-нибудь — самые-самые спецы и тонкачи, без всяческих скидок и оглядок на регалии. Успех пьянил молодого, в сущности, автора, и никакие опасения, нашептываемые друзьями, не останавливали его стремления к публичности.
Реакция на письма, разосланные Булгаковым в правительственные инстанции, все же последовала — Булгакова вызвали на Лубянку. Официальной бумагой — все чин чином.
Он вел себя достойно, стараясь не лгать и не поддаваться на провокационные вопросы.
— Считаю, что повесть «Собачье сердце» вышла гораздо более злостной, чем я предполагал, создавая ее. — Булгаков глянул на макушку стенографиста, уже целый час не отрывавшегося от листов и занесшего в дело все, как полагается, про гражданина Булгакова: кто таков, где, как, куда — подробным образом. На макушке редела плешь, совсем как у Шарикова. — Есть моменты, оппозиционные к существующему строю, — завершил он.
— Ведущие к свержению строя? — уточнил следователь.
— Лишь не во всем согласные с ним, — твердо и отчетливо поправил Булгаков.
Вывернулся.
Булгакова не арестовали. Но последовала жесточайшая война, объявленная сверху: началась травля писателя. Г.Г. Ягода умел организовать «мнение художественной общественности». Премьера «Дней Турбиных» вызвала взрыв неприятия небывалой мощности, словно кроме этого спектакля МХАТа ничего в театральной жизни и не происходило. Сигналом к атаке послужила статья критика А.Орлинского, призывавшего дать отпор «булгаковщине». Волна глумливых пасквилей затопила прессу.
Образ «вражеского подпевалы», «идеологического врага» отображали карикатуры. Кипы рецензий — одна злобней другой изощрялись в умении угодить властям и нанести автору и театру удар побольнее.
Булгаков завел большие альбомы и стал вклеивать в них вырезанные из газет и журналов статьи. Некоторые места подчеркивал.
— Мака, зачем ты собираешь эту пакость? В печь их, в огонь!
— Нет, Любушка, такое забывать нельзя. Вот и клею для потомков — чтобы помнили. Не всегда ж гак было. И не навсегда останется.
2В эти дни, месяцы, годы травли «Турбиных» Булгаков живет как на передовой — танцор на канате под градом пуль. Чем яростней атака, тем смелее и отточенней трюки. Боится ли он? Сколько раз доктору Булгакову — в госпитале на передовой, у операционного стола, в кровавой круговерти гражданской войны приходилось заявлять: «Я не герой! Мне для счастья нужны только мой письменный стол и зеленая настольная лампа. Я не люблю и не понимаю политику, не выношу интриги, ложь, зависть. Ненавижу смерть». И он один на один боролся с ней, вынужденный быть героем.
Теперь противостоял травле — сплоченной, хорошо организованной. Особенно болезненными для Булгакова были раны, нанесенные соратниками, — не все в руководстве МХАТа радовались выходу «Турбиных», не всех устраивал столь скандальный спектакль. Булгаков долго не ходил во МХАТ, задумав изложить свои мытарства на бумаге, ответить завистникам и обидчикам.
Какая страшная позиция — один в поле воин. Нет высшего судии и заступника нет! Ты один — судья и ответчик. Ему не единожды хотелось «сбежать» — уйти из жизни, капитулировать, но спасало убежище — возможность писать! Создавать миры по своей воле, в которых может воссиять истина и прозвучать заветное слово. Даже в юмористических опусах Булгаков не забывает высмеять своих врагов. И не перестает насмешничать — он из породы тех, кто хохочет и под наведенным на него дулом.
Еще в 1924 году в журнале «Накануне» был опубликован фельетон Булгакова «Багровый остров». В 1927 году фельетон превратился в пьесу. На основе произведений любимого Жюля Верна Булгаков выстраивает феерическое представление, как бы пьесу молодого драматурга Домогацкого, описывающую борьбу краснокожего населения с белыми арапами.
Без особой натяжки можно было разглядеть, что смешливое и озорное сочинение в пародийной форме излагает историю Февральской и Октябрьской революций 1917 года, гражданской войны и возможной будущей интервенции против СССР, как это виделось русским эмигрантам-сменовеховцам, чьим органом была газета «Накануне». А также высмеивает лживость усиленно насаждавшегося коммунистической властью мифа об оправданности и даже благотворности красного террора.
О революционном перевороте на Багровом острове пишет пьесу некий молодой писатель, а злобный цензор Савва Лукич чинит ему препятствия. В шутливую форму комедии Булгаков, помимо политического подтекста, вложил многое: полемику с богоборческим пафосом футуристов, издевку над душившей его цензурой. Пьеса была поставлена в 1928 году в Камерном театре с великолепным оформлением Рындина.
3
Между тем положение Булгакова критическое. Его больше не печатают, в конце 1927 года репертком запретил «Дни Турбиных».
А меньше чем через месяц — 12 октября 1927 года — в театр пришла телефонограмма: «Репертком разрешил оставить в репертуаре спектакль «Дни Турбиных».
Булгаков, переживший настоящую трагедию — гибель самого важного в его жизни спектакля, записал в альбоме: «Воскрешение! 20 октября 27 года «Турбины» идут впервые в новом сезоне. И в 119 раз от начала постановки!»
Позже Булгакову расскажут, что Станиславский ходил лично к Сталину, грозил закрыть театр, если «Турбиных» снимут, и тот согласился продлить срок существования спектакля. Стало ему известно, что и главный недоброжелатель — Г.Г. Ягода, приложивший массу усилий, чтобы утопить пьесу, остался с носом.
В 1928 году в театрах Москвы шли сразу три пьесы Булгакова — «Дни Турбиных», «Зойкинаквартира», «Багровый остров». Вокруг скандального автора собирается кружок верных, чрезвычайно интересных людей: Илья Ильф и Евгений Петров, Николай и Борис Эрдманы, Юрий Олеша, Замятин.
В Левшинском переулке становятся частыми гостями актеры — Качалов, Яншин, Хмелев, Кудрявцев, Станицын. Этой зимой Булгаков повеселел, ходил на лыжах с Художественным театром. Частенько совершал пробеги по замерзшей Москве-реке с Колей Ляминым. Именно здесь, на какой-то возвышенной волне белизны, покоя и безлюдья, Булгаков позволял себе говорить о серьезном.
— Самое страшное, Коля, — это трусость. От нее вся подлость идет. И зависть к добру не приводит. Эх, как об этом говорить-то серьезно? Только юмор может спасти пафос. И то гениальный. — Он огляделся, они стояли на краю крутого спуска. — Что, слабо съехать вниз? Давай за мной! — Знакомый синий лыжный костюм и шапка с помпоном помчались, рассекли нетронутую белизну, превращаясь в мизерную фигурку. — Это упражнение способствует излечению от трусости, — крикнул Михаил. — Или перелому конечностей. Уж как повезет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
