Обычной полевой проверкой танковой 75-мм пушки на меткость было попадание с первого осколочного снаряда в неповрежденное окно или закрытую дверь брошенного дома на дистанции 1000 м; считалось, что перед поставкой в армию орудие приводилось к нормальному бою именно на эту дистанцию.
Зная, что пушка приведена к нормальному бою согласно спецификации, хороший наводчик мог захотеть улучшить точность: он мог, например, в уме вычислить, что, чтобы поразить советскую голову на 300 метров, надо придержать прицельную марку влево на 28 см, или 1,5 ширины той головы в шлеме. Здесь, однако, вопрос стоял в поражении колосьев на определенной высоте, а не в том, чтобы попасть точно в человеческую голову. Кроме того, в этом случае легкое отклонение по горизонтали привело бы к большему рассеиванию — большему количеству осколков, попавших в цель.
Может быть, деморализованный потерей двух товарищей на чужой земле и, вполне вероятно, гибелью ближайшего соседа, испустив синий вонючий дым, последний Т-34 поспешил с обратной стороны холма в сторону гаубиц. Вполне возможно, что он прихватил с собой историю для своего комиссара — о новой танковой пушке с кривым дулом.
Поднялся спор о снарядах для «четверки». У нас, конечно, было их больше всего, обоих типов. Можно было поделиться снарядами, при условии, что гаубицы продолжали молчать. Мы принялись за работу, подавая снаряды через люк заряжающего; дымящиеся по соседству Т-34 нас не беспокоили. Все время два танка стояли в дозоре, а третий загружал наши снаряды. Мы также отдавали и пулеметные ленты 7,92 х 57. Наш танк разжаловали; он стал беззащитным, усталым подвозчиком боеприпасов.
Командир роты хотел подойти ближе к шоссе, своей главной цели. С горючим проблем не было. Вскоре — и мы почувствовали, что он отдан, — пришел приказ командира роты использовать килограммовый заряд самоуничтожения нашего танка и как можно скорее доложить о себе в нашей части, которая находится где-то на западе. Нам пришлось подождать, пока три оставшихся танка отойдут дальше по дороге, чтобы начать свой скорбный труд.
И время настало. Дернув за шнур запала, я вспомнил Сучаву. Там была заклиненная башня и, как следствие, заблокированное 75-мм орудие; здесь была вмятина под стволом. Там я тоже должен был стать подрывником своего в остальном совершенно исправного танка. Эта работа разбивает сердце наводчика, даже если он исполняет ее не чаще одного раза за всю карьеру танкиста.
Хотя на дороге и рядом с ней не было видно следов, четыре Т-34 вполне могли, гораздо раньше, остановиться здесь, а потом решить двинуться на один холм дальше — после пополнения всех запасов. Провести ребят мимо всех обломков было, как вести их через минное поле. К слову сказать, о минах: мы так и не встретили их, пока ехали на танке по дороге, и нам не нужно было думать о них, когда мы пошли пешком.
Гаубицы открыли огонь, пропалывая поле, с которого мы не успели уйти. Любое движение по неубранному хлебному полю хорошо заметно, даже если двигаться вплотную к земле. Мы ползли низко-низко, уж поверьте.
Пока мы ползли, я нашел пистолет лейтенанта Якоба, который, в отличие от его бинокля, принадлежал лично ему, а теперь выпал там, где он прополз. Якоб никогда не мучил солдат, и мне было приятно, что я могу вернуть ему его 7,65-мм предмет гордости.
Несмотря на то что гаубицы отправили в то поле много снарядов, мы все выбрались с него. Вы спросите, как мы могли выполнить вторую часть приказа командира роты — вернуться в свою часть? Да как мы вернулись к своей полевой почте 24 251Е?
Долгие километры мы держались в стороне от шоссе, постепенно приближаясь к нему, как говорила карта лейтенанта Якоба, и искали в его бинокль перекресток, на котором стояла бы военная полиция и торчали указатели. Наконец, мы пришли к перекрестку, на котором нашли указатель в форме склоненного влево ромба примерно 20 см ширины и 10 см высоты — тактический символ, обозначающий танк. Вскоре мы нашли указатели, гласящие 8/25.
Soldatenklau не задержали нас по дороге, и вскоре мы снова оказались с унтер-офицером Штейгером и т. п. Штенгер, важная шишка, был просто счастлив приветствовать нас, особенно тех, кто уже служил под его началом, заработав репутацию честных фуражиров — конечно, в дополнение к репутации честно воевавших на фронте.
Воистину, после того как мы пережили все эти схватки, записанные в моей солдатской книжке, нам был нужен хороший эконом, чтобы восстановиться.
Поскольку термин Soldatenklau, знакомый многим немецким ветеранам Второй мировой, будет появляться и дальше в этой работе, читателю стоит знать его смысл. Soldaten, первая часть термина, означает «солдаты». Немецкое сленговое выражение, ставшее второй частью термина, klau, означает «клеить», «красть» или «хватать тайком». Следовательно, Soldatenklau переводится либо «клеющие солдат», либо «хватающие солдат».
Английское выражение press gang является довольно близким эквивалентом Soldatenklau. Словарь «Рэндом Хаус» определяет press gang как «организация под командованием государственного чиновника, занимавшаяся насильственной вербовкой, особенно во флот или в армию». Конечно, press gang охотился за гражданскими, в то время как Soldatenklau были нацелены на солдат.
Глава 9
На земле литовцев: Танкисты в тылу
В Литве каждому танкисту 2425IE, лишившемуся танка и выжившему при этом, но не имевшему возможности вернуться в родные казармы, потому что остатки части продолжали боевые действия, неизбежно приходилось войти в отряд фуражиров унтер-офицера Штенгера, обычно не более отделения.
Как многие другие в 25-м полку, Штенгер был баварцем, и, как многие унтер-офицеры в том же полку, он был двенадцатирогим оленем — военнослужащим, подписавшим контракт на 12 лет службы в Heer.
Унтер-офицер Штенгер носил черные танкистские шмотки, но никто не видел его в танке. Человек совсем не худой, он в глубине души был поваром-гурманом, каких поискать.
Он строил своих фуражиров, человек 12–15, и говорил каждым двоим-троим, что они должны были принести из фуражирской поездки. Например, он мог сказать — не приказать: «Вы, трое, идите и принесите мне морковь».
Реквизиторство продовольствия под началом унтер-офицера Штенгера не означало, что мы теряли связь с полком. Мы получали свои скудные пайки и товары из войсковой лавки, а также форму или ее элементы — все как положено. Заготовки означали дополнение к диете; реквизиции приносили дополнительную еду.
Штенгер был известен своей любовью к эстетике. Однажды он отправил несколько солдат построить уборную рядом с крестьянским хлевом, стоящим на вершине холма. Зная, что Штенгер будет против нашего плана строительства, мы вырыли двухметровую траншею и намеренно установили перекладину так, что каждый, пользующийся уборной, утыкался взглядом в стену хлева.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
