Читаем без скачивания Зверь Бездны - А. Веста

Оставшись одна, уже на лестнице Сашка завыла, закрыв лицо руками. Но это длилось лишь минуту.

Часа через два она стояла в вестибюле редакции и набирала номер Кеши. На нее брезгливо косился охранник, но она действовала уверенно, с кокетливым вызовом, и к ней не решились придраться.

— Дубов слушает…

— Алло, Кеша, это я, Сашка…

В трубке повисло долгое молчание, словно зажав трубку ладонью, Кеша совещался с кем-то, а может, приходил в себя.

— Ты?

— Я здесь, внизу, у телефонов…

В трубке протяжно заныло.

Сашка прошлась по холлу, выбирая кресло, упала, откинулась, забросив ногу на ногу, не замечая забрызганных грязью резиновых сапог. Ватник она сняла и спрятала сбоку кресла. Дешевый трикотажный свитерок обтягивал и выставлял напоказ исхудавшие груди и прямые, острые плечи.

Минут через сорок, подслеповато озираясь по сторонам, вышел Кеша. Сашка поднялась из кресла и двинулась к нему «походкой Сандры», сдержанно поводя бедрами, стараясь ступать грациозно и мягко. На бледном, помятом лице Кеши мелькнул ужас. Он зажмурился и забормотал:

— Не может быть… Не может быть…

Сашка улыбнулась обаятельно и многообещающе, отчего Кеша побледнел еще сильнее.

— Пойдем отсюда, нам надо поговорить, — выдавил он.

Против Сашкиных ожиданий Кеша отвел ее не в ресторан при телецентре, а в дешевую сосисочную в двух кварталах от шикарных таверн и боулингов, льнувших к телецентру, как молоденькие содержанки к солидному денежному папику. Кеша есть не стал, но заказал для Сашки обильный мясной обед.

— А ты знаешь, что мы тебя схоронили? — спросил Кеша, когда она умяла вторую порцию шницеля. — Да-да. На новой территории Новодевичьего.

— Гроб-то хоть открывали? — мрачно усмехаясь, спросила Сашка.

— Да, знаешь, открывали.

— Ну и что? — сквозь зубы спросила Сашка, дожевывая хлеб с подливой. — Как я тебе показалась?

— Знаешь, смерть никого не красит… Ты была одета в белое подвенечное платье, фату… Лицо — как восковое, сквозь туман. На руках белые перчатки. Постой, я совсем не понимаю, что говорю…

— Да ладно, не смущайся… А что все-таки со мной случилось?

— Взрыв бензобака. Огнетушителя на месте не оказалось. Но ты не сгорела, ты задохнулась. Я плакал… Ты знаешь, как я плакал…

И Кеша упал лицом на неприбранный стол и затрясся. Сашка гладила его по нежной младенческой плешинке с проблесками первой седины. Кажется, раньше ее не было. Или она просто не замечала.

— Где сейчас Илья?

— Занят съемками нового шоу. Только… Тебе не стоит его разыскивать… Он собирается жениться.

— Вот здорово…

Чтобы окончательно добить Кешу, Сашка достала завалявшуюся в кармане мятую «беломорину» Егорыча и закурила.

— Кеша, помоги мне вернуть имя, я хочу снова работать… жить…

— Ты с ума сошла! Возвращайся домой, в свою Таволгу. Там и начнешь новую жизнь. Пойми, люди не приняли даже воскресшего Христа. Не знаю, был ли это заговор против тебя или трагическая случайность, но пойми одно: ты уничтожена. И на этом свете тебе места нет!

— Нет? Ты тоже хочешь убить меня? Ведь ты же меня любил! — Сашка впилась в руку Кеши отросшими ногтями.

— Брось эти игры, Александра… Та нежная, светлая девочка, которую я любил и ради которой… Не важно… Она действительно умерла, и я не позволю тебе…

— Резвиться на ее могиле и ворошить милый прах. Поехали, Кеша. Будь мужчиной.

— Куда?

— На могилку любви…

Кеша купил бутылку коллекционного коньяка «Царь Тигран» и подхватил такси у дверей забегаловки.

В сиреневых ранних сумерках они шли по кладбищенским аллеям к западной стене, где был недавно открыт новый дополнительный некрополь.

Из кургана подмерзших цветов выглядывала Сашкина фотография. Отдельно лежал букет остекленевших лилий.

— Одних цветов на косарь зеленых, а нельзя ли получить немного деньгами, раз я все-таки осталась в живых? — Сашка потрогала носком сапога смерзшееся цветочное месиво.

— Да, когда умирает журналист, цветы не нужны. На его могиле надо разводить погребальный костер из всего, что он успел написать.

— Так сказать, огненное очищение в горниле? Да, мы страшные грешники… Ну что, Кеша, выпьем за помин души.

— Не понял?

— За ту девушку, которая похоронена под этим цветочным курганом. Как бы то ни было, ее больше нет.

Кеша, забыв о пластиковых стаканчиках, потягивал коньяк из горлышка маленькими воробьиными глоточками.

— А знаешь, я тут чуть было не женился… На Алисе… Да-а… А потом чувствую, что мы с ней как дурилки картонные, пыхтим, что-то имитируем, и плюнул на все. — Кеша робко, словно ища тепла озябшей ладонью, протиснулся за отворот ее ватника.

Его маленький унылый носик покраснел. В очках дважды отразилась раздетая догола кладбищенская луна.

— Саша! Меня приглашают в Лондон. Русская версия «Зайчика…». Очень выгодный контракт. Если хочешь, ты можешь поехать со мной, но только как жена. Сашенька, милая! Я потрачу все деньги, какие только смогу заработать, на врачей для тебя. Все еще можно поправить. Там в Лондоне…

— Спасибо. Но, по-моему, Москва прикольнее Лондона. А может быть, в Москве?

— Нет, — замотал головой Кеша. — Ты не понимаешь, здесь нельзя! Я не хочу с ними ссориться!

— С кем? Ты думаешь, то, что случилось со мной, было кем-то задумано?

— Не сомневаюсь…

— Кто они? Скажи, кто?

— О, вот, кстати, вспомнил! — радостно встрепенулся Кеша. — Я же тебе деньги был должен. Помнишь, на день рождения Шолома Олейховича скидывались.

Кеша вытряхнул карманы.

Сашка скрупулезно отсчитала долг, остальное вложила обратно в мерзлую ладошку. Кеша запоздало очнулся, решительно распахнул дипломат и принялся заталкивать в карманы ее ватника доллары.

— Я хочу знать, кто почивает в этой могилке, и отдать последний долг. Разыщи могильщиков!

— Нет, ты бешеная!

— Ты просто не знаешь, что со мной сделали те, кого ты так боишься.

Сашка распахнула ватник и задрала свитер, обнажив обручи ребер и запавший живот со следами ожогов и рваных шрамов.

— Смотри и ужасайся. А хочешь, я расскажу, как меня насиловали, как об меня тушили сигареты, как меня изрезали ножом, трахнули осколком бутылки и закопали в лесу.

— Ты уничтожаешь меня, Сашенька…

Кеша пятился, беспомощно размахивая руками, споткнулся, осел в снег, с трудом перевернулся, и, спотыкаясь, цепляясь за могильные оградки, побрел прочь.

В конторе кладбища светилось тусклое окошко. Сторожей было двое; пожилой краснолицый крепыш и молодой, высокий, бледный, со странным ускользающим взглядом. В жарко накуренной комнатушке моргал экран телевизора. На подгибающихся ногах Сашка ввалилась в контору, изо всех сил цепляясь за ручку двери, чтобы не упасть. Было уже за полночь, но в сторожке был накрыт стол. Сторожа бросили ужинать и уставились на нее.

— Мне нужно с сестрой проститься. Я на похороны не успела…

Из карманов ватника Сашка выложила на стол доллары.

— Здесь, дамочка, не картошкой торгуют, а мертвых людей сберегают, — строго напомнил старший и перекрестился в пустой угол.

Сашка вывалила на стол еще несколько купюр, пополам с рыжей кладбищенской землей и снегом.

— Не успели попрощаться, — сочувственно вздохнул старший, отирая блестящее от жара лицо. — Всяко бывает! На то она и смерть, чтобы прямо на пиру жизни, так сказать… А могилку нам сготовить завсегда не в труде.

Троих седни схоронил.Двоих к доктору водил.Дедку в рай пешком отправил.Бабке склеп колом поправил… —

фальшиво пропел коротышка, и посерьезнев продолжил: — Что ж, если очень надо, то можно и вскрыть. Здесь жильцы тихие, в гости можно без стука. Да и дело наше скромное; если в потемках и без шуму…

— Только скорее…

Бросив ужин, сторожа быстро оделись, подхватили в сарае заступы и, ежась от ночного морозца, поспешили за Сашкой.

— Струмент-то взял? — спросил крепыш у бледнолицего.

Тот молча показал квадратный рефлектор и вожжи.

Сдвинув венки и выдернув фотографию, сторожа приступили к работе. Земля еще не промерзла, была податливая и мягкая, рыхлые комья ложились на нарядный снежок. Сашке казалось, что заступы с болью врезаются в ее грудь, постукивают о ребра, вязнут в жилах, норовя достать до сердца. Сторожа опускались все ниже в глубину, пока лезвия лопат не заскребли о крышку. Качался на ветру фонарь, и раскрытая могила шевелилась, коробилась в неверном свете. Земляная крошка с шелестом сыпалась в яму. Сашка тряслась, не в силах удержать пляшущие челюсти. Старшой заметил:

— Нервничаешь, сестренка? Не надо… Вот у меня, к примеру, привычка. Мне без разницы… Все брезгают, а я на гробе и отобедать могу. Такие же люди, только без дыхания! Вспух человек, и боле ничего. А вы как уважаемая родственница можете убедиться, рыли по совести, чтобы вашей упокойнице красиво лежать — на полметра глыбже законного основания. Впору для себя такую. Гроб колода-полироль, тяжелый, как грех нераскаянный, придется добавить, а то не вытащим.