людей Европы, неудивительно, что для решения большинства этих задач потребовалось так много времени. Те, кто вместе с Хобсбаумом (Hobsbawm, 1968, p. 38) утверждает, что в новых технологиях промышленной революции не было ничего такого, что помешало бы разработать их 150 годами ранее, путают научные знания с техническими возможностями. Какими бы несложными ни казались нам эти проблемы, для людей того времени они отнюдь не были таковыми. Даже в тех случаях, когда всего лишь требовалось на основе уже существовавших технических знаний построить новое работоспособное устройство, изобретателю нередко приходилось прикладывать значительные усилия. Такие этапы технического прогресса, как «изобретение» и «внедрение», еще не были четко разделены. В недавние годы проявилась тенденция к отрицанию роли ключевых персонажей в экономической истории и к объяснению промышленной революции действием неизбежных социальных сил. Этот подход в основном представляет собой реакцию на прежние бесхитростные истории о героических изобретателях, приписывавшие весь технический прогресс горстке блестящих индивидов. Однако есть опасность перегнуть палку в другую сторону. Изменения, произошедшие в британской экономике во время промышленной революции, несомненно, являлись результатом действия мощных экономических, социальных и демографических сил. Но идеи, изменившие мир, возникали в головах у изобретательных, практичных, сведущих в механике людей. Самих по себе идей недостаточно, что уже давно открыли для себя многие поколения отчаявшихся изобретателей. Не меньшее значение имеют сноровка и настойчивость. Сэмюэл Кромптон, фермер-изобретатель, писал, что в течение «по меньшей мере четырех с половиной лет посвящал каждый момент времени и все силы своего разума, равно как и все средства, которые приносили другие занятия, достижению одной лишь этой цели» (цит. по: Baines, 1835, p. 199). Мысль об отдельном конденсаторе впервые посетила Уатта в 1765 г.; первую коммерчески успешную паровую машину он построил только в 1776 г. Создание самодействующего устройства потребовало от Робертса напряженных усилий (к которым его подталкивала забастовка прядильщиков 1824 г.), обошедшихся в 12 тыс. фунтов и шесть лет тяжелой работы. Помимо всего прочего, для изобретательства были нужны люди недюжинных способностей, такие как Уатт, Смитон, Тревитик и Робертс, а также люди недюжинной энергии, отваги и удачи, такие как Аркрайт и Болтон. Разумеется, появление талантов – процесс не вполне экзогенный; он зависит от стимулов и настроений. Вопрос, на который мы должны ответить, состоит в том, почему в некоторых обществах таланты мобилизуются на решение технических проблем, со временем целиком изменяющих производственную экономику, в то время как в других обществах подобные таланты либо подавляются, либо используются в иных сферах.
Историю промышленной революции, разумеется, нельзя свести к рассказу о кучке великих изобретателей. Упомянутые выше люди составляли лишь малую долю тех, кто участвовал в создании новых технологий. На ступень ниже «суперзвезд» стояли сотни и тысячи инженеров, механиков, предпринимателей, мастеров и талантливых любителей, чей вклад в технический прогресс был менее ярким. Осваивая, модифицируя, совершенствуя, дополняя и доводя до ума прежние изобретения, именно они обеспечили успех нескоординированного, бессознательно осуществлявшегося совместного проекта, носившего название «промышленная революция». Кроме того, мы не должны забывать о существовании еще более многочисленных и уже совсем забытых изобретателей и выдумщиков, не сумевших сделать ничего работоспособного или обойденных более энергичными и более удачливыми конкурентами.
Глава 6. Поздние годы XIX века: 1830–1914
Обычно считается, что до середины XIX в. технический прогресс шел более-менее независимо от научного прогресса, но затем наука и техника стали взаимодействовать все более тесно. Как мы видели, эта точка зрения верна лишь отчасти. Наука, и особенно ученые, были не вполне безучастны к техническим изменениям и до 1850 г. В 1600–1850 гг. техника кое-что взяла от науки, а еще больше – от ученых. Тем не менее мы лишь в немногих случаях можем заключить, что в основе конкретного изобретения лежал прорыв в научном понимании соответствующих химических или физических – или тем более биологических – процессов. После 1850 г. наука приобрела большее значение в качестве прислужницы техники. Все большее число технологий во всевозможных сферах – от гидроэнергетики до химической промышленности – зависело от научных достижений или вдохновлялось ими. Однако количество чисто эмпирических технических прорывов не уменьшилось, даже если снижалось их относительное значение. К этим вопросам мы еще вернемся в главе 7.
После 1850 г. технические изменения приобрели другую новую черту. Разумеется, в экономии за счет масштаба не было ничего нового. Еще Адам Смит подчеркивал выгодность разделения труда, и даже самый поверхностный наблюдатель знал, что многие виды машин станут намного дороже, если делать их маленькими и в небольших количествах. Более того, маркетинг, заимствование технологий, надзор за рабочими и получение новой информации обходились крупным фирмам дешевле, чем мелким. Фабричная система возникла тогда, когда надомному производству, в рамках которого размер фирмы ограничивался размерами домохозяйства, стало все сложнее поспевать за фабриками при освоении новых технологий[56]. Массовое производство развивалось медленно, и к 1870 г. еще было большой редкостью. Однако в последней трети столетия эти тенденции стали более заметными. Обучение в процессе работы, высокая стоимость средств производства, эффект перелива (позитивные экстерналии), ощущавшийся многими производителями, сетевые технологии и чисто технологические факторы, такие, как экономия за счет масштаба, присущая железным дорогам, металлургии, химической отрасли и массовому производству, использующему взаимозаменяемые детали и непрерывные производственные процессы, – во все большей степени совместно способствовали снижению средних цен как на уровне отрасли, так и на уровне фирмы.
Значение этого наблюдения состоит в том, что в условиях возрастания прибыли за счет масштаба история техники приобретает иную окраску. Попросту говоря, возрастающая отдача и экономия за счет масштаба означают, что крупные фирмы более эффективны и производство обходится им дешевле. Уже давно известно, что возрастающая отдача несовместима с равновесной экономикой. И это тем более верно для экономики в эпоху технических изменений. Иными словами, стандартные инструменты экономического анализа не в состоянии объяснить наблюдаемые тенденции в сфере НИОКР, как и при распространении и освоении новых технологий. Брайан Артур (Arthur, 1989) показал, что в условиях роста прибыли рациональный выбор из нескольких конкурирующих технологий уже не гарантирует того, что выбранная технология будет наиболее эффективной. Технические изменения превращаются в неупорядоченный процесс, для описания которого больше годятся концепции современной эволюционной биологии, нежели статичные экономические инструменты. Как указывает Пол Дэвид, процесс технического развития в таком неупорядоченном мире неизбежно взывает к изучению истории (David, 1975, p. 16).
Особый случай возрастающей отдачи в сочетании с внешней экономией представляет собой ситуация, когда возрастает значение технологических систем и сетей. До 1850 г. техника состояла из более-менее изолированных островков знаний, в которых могли происходить неожиданные изменения производственных технологий, серьезно не затрагивавшие другие
