Читаем без скачивания Вирсавия - Торгни Линдгрен

И Давид в самом деле отослал венец в Равву, скрепив таким образом мир между своим народом и аммонитянами, мир, который установил своим мечом Иоав.

Ахитофел приходился отцом отцу Вирсавии, она хотела иметь рядом толику своего прошлого, живую плоть, что несла семя ее рода. Он был старше самого Давида и имел обыкновение свивать свою редкую седую бороду в двойную петлю, которая скрывала морщинистую шею, а когда говорил, он закрывал глаза, показывая, что нет у него никаких иных помыслов.

Хусий был из числа приставников, которые следовали за Давидом с тех давних лет, когда боролся он с Саулом за царский престол. Этот Хусий сильно хромал, он повредил колено, упавши с мула во время бегства от Саула в Нубию. Порою царь сомневался в его уме, ведь суждения его часто были туманны и трудны для истолкования, но он все же не мог без него обойтись, потому что Хусий был один из немногих людей, которые постоянно встречались с Богом. Эти встречи происходили в сновидениях Хусия, он видел их внутренним взором, память о сновидениях сохранялась в его глазах. Хусий единственный в доме Давидовом умел просто и ясно ответить на вопрос: каков же есть Господь?

Он похож на царя, сидит на кожаной скамье, утвердив чрево Свое на коленях, лицом Он напоминает старую и мудрую хищную птицу, Он наполняет меня ужасом и радостью.

Но что Он говорит?

Он молчит. И все же я думаю, Он бы выслушал меня, если бы я мог что-нибудь сказать. Но губы мои цепенеют, когда я вижу Его.

Вот почему Давид питал к Хусию нежную привязанность: этот человек мог вступать в общение с Господом, не сгорая и не становясь пророком.

Ведь было так: к пророкам он прислушивался все реже, их суждения всегда требовали истолкования, крикливые их голоса и вечная горячность не приносили ему никакой пользы, нет, он только досадовал из-за пророков, и печалился, и не спал ночи.

И вот теперь Давид сказал Ахитофелу и Хусию, а также и Вирсавии, что стояла обок него:

Хитростью соблазнили меня возвратить в Иерусалим сына моего Авессалома, братоубийцу. Женщина из Фекои, что уговорила меня, была послана Иоавом. Но кто послал Иоава?

Царь хотел показать им свою проницательность.

Авессалом — разрушитель и опустошитель, продолжал он, Авессалом распространяет вокруг себя уничтожение, как будто ангел моровой язвы, если Господь не остановит его, он истребит весь мой дом.

Кто может желать этого? Кто украдкою замыслил его возвращение?

Это не Господь.

И он посмотрел на Хусия. Нет, не Господь.

Если весь мой дом погибнет, если Авессалом истребит нас всех, кто окажется тогда ближе всех к престолу?

И он сам ответил на свой вопрос:

Мемфивосфей.

Значит, это Мемфивосфей перехитрил меня, он последний из рода Саула, он сплел сети и заманил в них Авессалома; когда я сойду в царство мертвых, он взойдет на престол.

Царь говорил и непрерывно улыбался. Именно этой улыбке, что была не ко времени, всегда пытался подражать Соломон.

Но тут Вирсавия и Ахитофел, отец отца ее, не могли более сдержаться, оба они громко рассмеялись, даже Хусий и тот смеялся резким блеющим смехом.

Вирсавия смеялась от облегчения и освобождения.

Когда они вдоволь посмеялись, она сказала:

Неужели ты так слеп, царь? Неужели ты глух и слеп, что не видишь, как дни и годы гложут и истощают всех людей в твоем доме? Как все мы повреждаемся и извращаемся?

И он поднял взор свой и посмотрел на нее.

И в эту минуту, лишь в эту самую минуту, он так глубоко всмотрелся в лицо ее, что увидел, как оно изменилось: на месте красоты были теперь черты лица.

Но он медлил с ответом. И она продолжала:

Не может более Мемфивосфей ничего замышлять. Искра души его утонула в вине и угасла. Глаза его видят, но он более не разумеет того, что видит. Он и имя свое вспоминает лишь с большим трудом. Он не способен помыслить ничего, что находится дальше, чем рука от чаши.

Именно так обстояло с Мемфивосфеем.

И она спросила:

Он каждый день есть и пьет за твоим столом. Но помнишь ли ты, когда в последний раз обменивался с ним словами и мыслями?

Нет, сказал царь. Нет, этого я не помню.

И царь перестал спрашивать, кто же мог забросить сети, что принесли Авессалома домой; взгляд его остановился на Вирсавии.

Дни, думал он. Годы.

Но Авессалом требовал встречи с царем. Посылал к нему Ионадава, посылал Шеванию. Но отец Давид не пожелал говорить с ними о сыне.

Тогда он послал гонца к Иоаву. Но Иоав не пришел, слишком он был занят, готовил войско к войнам, которые наверное уже не за горами, объезжал и укреплял пограничные крепости, надзирал за оружейниками, нет, Иоав сейчас никак не мог найти время для Авессалома, пусть подождет, пусть подождет.

Так минуло почти два года. И даже Вирсавия не смела говорить с Давидом об Авессаломе.

В конце концов Авессалом велел своим слугам выжечь участок пшеничного поля Иоава, подле его собственного, что за источником у лестницы Хевронской.

Такой совет дал ему Ионадав, который теперь перенес вялую свою дружбу с мертвого брата на того, кто, несмотря ни на что, был жив, сам Ионадав получил этот совет от Шевании, а Шевании посчастливилось получить его от Вирсавии.

Тогда Иоав наконец-то пришел к Авессалому.

Зачем слуги твои выжгли мой участок огнем? — спросил он.

Чтобы заставить тебя прийти в мой дом.

Если б не был ты царским сыном, я бы не пришел, сказал Иоав. Я бы просто велел моим слугам схватить тебя.

За зерно я уплачу тебе десятикратную цену, сказал Авессалом. Даже стократную.

Казалось, годы и дни проходили мимо Иоава, он был все такой же, каким Авессалом помнил его с детства, косица его была черная и блестящая, спина не согнулась, плечи не обвисли.

Наверное, у тебя есть важная причина, чтобы выжечь мой участок, сказал он. Растущее семя свято. И более всего оно свято в пору созревания.

Я должен увидеть царя, сказал Авессалом. Ты единственный можешь свести нас вместе.

Я возвратил тебя из Гессура. Разве этого недостаточно?

Пока дом его закрыт передо мною, меня как бы нет. Я ничего не могу предпринять. Не могу строить замыслы или намерения. Дни мои текут без цели и смысла. Я как тень, когда она удлиняется и блекнет.

А что может сделать царь?

Он может признать, что я есть. Он может поднять меня. Даже создать меня вновь.

Создать?

Да, создать. Отец может совершить такое с сыновьями. Создать их. И истребить их.

И тогда Иоав пошел к царю Давиду. И Вирсавия сказала:

Удалять человека, меж тем как он еще находится среди живых, куда более жестоко, нежели убить его своими руками. Я не могу представить себе более тяжкой муки, чем жить и одновременно быть уничтоженным.

Да, сказал Давид. Быть может, это так.

Человек должен жить среди живых, сказала Вирсавия. И быть мертвым среди мертвых.

Заключи его в свои объятия, сказал Ахитофел. И благослови его!

Да, сказал Хусий. Благослови его!

А Давид молчал. Но потом сказал: хорошо, я повидаюсь с Авессаломом. Признаю перед ним, что он по-прежнему жив.

И тогда Вирсавия послала Шеванию привести Авессалома.

У порога он пал лицом своим на землю, семь раз ударил лбом о порог, потом, не поднимая головы, подполз к царю и ощупью, будто слепой, обхватил его ноги.

И царь наклонился, и поднял его голову, и поцеловал его в правую щеку подле уха.

Но сказать друг другу им было нечего.

_

С удивительной быстротою Авессалом вновь занял свое место среди живых. В первый же день утром он сидел на муле своем у Гионских ворот. И кричал всем, кто проезжал и проходил мимо:

Вот я стою здесь перед вами, я сын царя, и я вас не исчисляю! Вот ты идешь, и ты, и ты — и никто из вас не подвергается исчислению! Нет, в мое время ни один человек не утратит имени своего и не обратится в число!

И всех странников, что шли издалека, направляясь в царский дом, он останавливал, говорил с ними тепло и ласково и спрашивал, откуда они и по какому делу. И подробно рассказывал о той милости и правде, какие изольются на них, если его поставят царем, ведь хуже всего, говорил он, что царь Давид слишком стар и устал, нет у него более достаточной силы, чтобы заботиться о людях, Вирсавия и Господь — единственные живые существа, которым еще есть место в его усыхающем сердце. В доказательство он приводил и себя: я его сын, но он отрекся от меня, он истребил в мире имя мое, он похитил свет души моей. С трудом я спас свою жизнь.

И он нанял мужей своего возраста, а было ему теперь около сорока лет, и они ходили по городу и хорошо говорили о нем, но о царе Давиде распространяли ложь и горькие истины; иногда он велел заложить четверку коней и ездил по улицам, и люди его бежали тогда перед колесницею и кричали: дорогу Авессалому, избранному! Скоро придет его время, великое множество забот у него, ничто не должно препятствовать ему и задерживать его!