Виктор велел свернуть лагерь в горах еще днем, и этот вечер группа должна была провести в Бахчисарае. Он понимал: Марина хочет, чтобы он остался сегодня с ней. В ее глазах читалось ожидание чего-то страшного, нехорошего, какой-то неудачи, причем не только глаза, а все естество любимой женщины жило предчувствием непоправимого — так было всегда, когда Хижняк куда-то собирался. Он много раз объяснял: с тем, кого любят и ждут, ничего страшного не случится, такая примета была на всех без исключения войнах.
— Я вот слышал, что Ярославна в Путивле плакала по князю Игорю и тот вернулся живой, — ободрил Виктор. — Так что давай, плачь по мне, и меня не возьмет даже серебряная пуля.
Марина глянула на него как-то странно.
— Ты сам-то понял, что сказал?
— А что такого я сказал?
— В школе, учащийся Хижняк, вы плохо изучали литературу.
— Да, тетя учитель, я в школе плохо изучал литературу. Мы с пацанами сбегали с нее в кино, когда показывали что-то с Бельмондо, про ковбоев с индейцами или «Пираты XX века».
— Оно и видно. Смешного здесь ничего нет, Витя. А я, между прочим, как раз по литературе успевала. И даже писала сочинение по образу той самой плачущей Ярославны.
Она отстранилась от Хижняка, прикрыла глаза и стала декламировать:
Полечу кукушкой по Дунаю,Омочу шелковый рукав в Каяле-реке,Утру князю кровавые его раны на могучем теле.
— Чего это тебя на лирику потянуло? — удивился Хижняк. Марина открыла глаза. В них по-прежнему оставалась тревога.
— Это из поэмы, которую ты, Витя, сейчас вспомнил всуе, но которую очень плохо читал в школе. Ярославна плакала по Игорю, который вернулся к ней из похода…
— Видишь! Плакала — и вернулся!
— А ты не перебивай, слушай до конца. Тот поход, по летописи, начался для князя неудачно. В бою с врагом он потерял все свое войско, хотя воины были сильны, умелы, хорошо подготовлены. Сам князь, израненный и беспомощный, попал в плен к врагу, из которого только чудом ему удалось бежать. Ибо Бог не оставляет праведников своих в руках грешников.
Перевести прощальный разговор в шутку явно не удавалось.
— Я ляпнул без задней мысли, — проговорил Хижняк, снова пытаясь обнять Марину. — А ты ухватилась за слова и начинаешь искать в них скрытый смысл. Стихи вспомнила, летопись какую-то…
— Витя, слова зря не вырываются. — Она говорила очень серьезно, лицо при этом даже посерело, утратив естественный бледно-розовый цвет. — За последний год я стала очень суеверной…
— Это я виноват. Таскал тебя к разным бабкам-ведуньям. Они в Крыму, чтоб ты знала, самые вредные!
— Виктор… — Теперь в голосе Марины зазвучали незнакомые ему раньше нотки. — Ты вольно или невольно только что назвал меня плачущей Ярославной. Княгиня оплакивала мужа, потерпевшего поражение, потерявшего войско и попавшего в плен.
— Понятно, — вздохнул Хижняк. — Вот причина, почему ты всех уже похоронила. Получается, я сам себе сейчас что-то накаркал? Спасибо тебе большое, успокоила! Раз у нас тут вечер поэзии, я тебе на твою пророческую поэму тоже отвечу стихом, больше подходящим моменту!
— Ты знаешь стихи?
— Я же говорю — подходящий к моменту! Виктор набрал в грудь воздуха и на выдохе проговорил:
Жди меня — и я вернусьВсем смертям назло!
Марина склонила голову набок, ожидая продолжения. Хижняк молчал.
— Все? — удивленно спросила она.
— Хватит. Коротко, но емко. Дальше я просто не знаю, только этого для нашего момента — с головой. И хватит лирики, давай по делу.
Он снова привлек к себе женщину, прижал ее голову к своей груди и заговорил, поглаживая рукой по растрепанным волосам:
— Теперь стой, слушай и не перебивай. Лирика лирикой, но, как я смотрю, мы с тобой где-то думаем одинаково. Случиться может всякое. Я сам не знаю, с чем придется столкнуться. Понял только, что взяли меня в оборот серьезные люди, у которых масса возможностей и свои, индивидуального пользования, законы. Которые, в отличие от государственных и даже человеческих, работают хорошо. В общем, я попал и должен выполнять чужие правила.
— Витя, мне не зря так страшно.
— Бывало страшнее, Марин. Помнишь, когда-то мы вдвоем с одним настоящим полковником не дались под Житомиром воинскому подразделению? Люди думали, что там маневры…
— Там тебя официально убили.
— Видишь, второй раз точно не убьют. Короче, Марин, посмотрим. Но пока я буду смотреть, думать, делать выводы и принимать решения, я должен быть спокоен за тебя.
— А вот со мной точно ничего не случится!
— Не факт, Маринка. Не факт. Давай сейчас не обсуждать мои приказы, — а я тебе собираюсь сейчас приказать, не попросить, а именно приказать исчезнуть из города и по возможности — из Крыма. Ты должна потеряться.
К его удивлению, Марина не стала спорить.
— Я понимаю. Уверен, что сейчас за мной не приставили глаза и уши?
— Ты опытная в таких делах девочка. Не чувствовала слежки, посторонних не замечала?
— Вроде нет. — Она немного подумала и добавила: — Точно — нет.
— Это потому, что господа с Донбасса пока контролируют меня. Или думают, что контролируют… Нет, — признался он себе, — все-таки пока контролируют. И пока что я рядом. Как только я тебя оставлю, за тобой станут наблюдать. Если я начну плохо себя вести, им понадобится аргумент, чтобы на меня надавить. Один раз такое уже было…
— Два, — напомнила Марина.
— Правильно, — согласился Хижняк. — Два. И третьего раза допустить нельзя. Значит, так: квартиранты съехали, как я просил, больше тебя дома ничего не держит. Бери все деньги. Только наличные, банковскими карточками не пользуйся, счет не трогай, свой телефон вместе с сим-картой выбрось подальше уже сегодня, сразу, как я уйду. В багажнике машины — левые номера. С ними ты можешь ездить уверенно, красивых женщин гаишники редко останавливают для серьезной проверки. Но лучше все-таки поменяй транспорт. Денег на бэушную иномарку должно хватить, не разоришься. Покупай не здесь, желательно вообще переберись на запад, ближе к границе. Пока нет вопросов?
— Есть. Как долго все это будет продолжаться?
— Не знаю. — Он отвечал искренне. — Если меня не убьют — до тех пор, пока я не разрулю ситуацию на Донбассе и не сделаю что-то для нашей безопасности. Если убьют — можешь выходить из подполья, ты никому не будешь нужна.
— Кроме тебя, Хижняк, я и так никому не нужна. Лучше уцелей.
— Поверь, Марин, я сам хочу еще пожить. — Виктор отстранил ее от себя. — Самое главное — связь. Ты ни в коем случае мне не звони. Я должен знать, как и где найти тебя в любую минуту. Проще всего завести себе почтовый ящик в Интернете. Используй любой популярный провайдер, обзови себя, допустим, Ярославна.
— Длинно.
— Зато я уже запомнил. Английскими буквами напиши это слово так.
Виктор подошел к столу, оторвал от стопки разноцветных стикеров один квадратик, написал «yaroslavna», протянул Марине.
— Очень просто. Это слово, потом — «собачка», ну и название одного из общеизвестных провайдеров. Когда буду тебя искать, начну писать письма. Неправильные вернутся. Правильное попадет к тебе. Почту старайся проверять каждый день, начиная со следующего понедельника.
— Почему именно со следующего понедельника?
— Потому что с понедельника обычно начинается любое дело. И потом, — он постарался, чтобы улыбка получилась искренней, — сегодня среда. Эта среда. До следующего понедельника со мной вряд ли что случится.
— Почему?
— Опять «почему»… По кочану!
Даже Марине Хижняк не хотел говорить о том, что первый бой Кондрату он запланировал дать в воскресенье.
В это воскресенье.
7
Наблюдая из недр своего рабочего кресла, как Игорь Шеремет сжимает в руке стакан с налитым до половины янтарным виски, Аркадий Поляк сделал неожиданное открытие. Оказывается, ему только казалось, что пятнадцать последних лет он, Валет и Жираф продолжали общаться так же плотно, как это было в советском детстве и бандитской юности.
Нет, конечно же, и Большой, и Шеремет регулярно звонили ему по телефону, так же как и он мог в любой момент набрать их напрямую, обходя секретарей, референтов и помощников. Последнее особенно касалось Евгения Большого — он и в свою донецкую бытность стал ограждать себя разными, как называл их Валет, «пограничниками», а перебравшись в Киев и получив депутатский мандат, отмежевался от внешнего мира максимально. Журналисты внесли депутата Большого в неофициальный список наиболее закрытых и непубличных отечественных политиков, и, похоже, Евгения Викторовича такой титул устраивал. Тем не менее Поляк и Шеремет входили в число тех, с кем Большой общался всегда, запросто, без проблем и согласований.
