Читаем без скачивания Неправильный Дойл - Роберт Джирарди

– Ладно, и кто же это? – спросил Дойл.

– Это чертовски хороший вопрос, – сказал констебль Смут. – Никто толком не знает. Мне известно только, что это холдинговая корпорация в Делавэре, которой владеет группа инвесторов, и Таракан Помптон там – мелкая рыбешка. А этой корпорацией, в свою очередь, владеет еще одна холдинговая корпорация, которая принадлежит другой группе инвесторов. Кто может сказать, где заканчивается эта тропка? Теперь все глобально, и, дьявол, не происходят ли на этом заводе «Королевской колы» в Эйнсли какие-нибудь странные махинации мирового масштаба?

– Например? – спросил Дойл.

– Например, китайцы. – Голос констебля понизился до еле слышного шепота. – Это место кишит китайцами. Местных нет. Ни одного местного. Китайцев выгружают и загружают обратно в автобусы с решетками на окнах. Спят они в бараках на территории завода. И никто не жалуется. Ну и как тебе такой расклад?

Чуть позже, когда констебль ушел по своим делам, Дойл взял бутылку пива и, обдумывая свое положение, прошел за занавеску в зал для вечеринок. Он бывал здесь и раньше. Каждую субботу с мая по август в этом зале устраивались встречи ветеранов зарубежных войн. Он вспомнил, как приходил сюда в те времена с дядей Баком. Безногий ветеран играл на аккордеоне патриотические песни. Приносили большие блюда с аппетитно пахнущим жаренным в кляре морским окунем, кукурузными лепешками и капустным салатом за полтора доллара, и все это запивалось тепловатым «Нэшнл Богемиан» из жестяных кружек.

К пробковой доске на дальней стене были приколоты снимки с загибающимися краями, запечатлевшие мужчин Вассатига в форме, в Корее и Вьетнаме, и рядом список на ближайшее соревнование в дартс для ветеранов. В витрине под доской были выставлены плотные черно-белые фотографии моряков и летчиков времен Второй мировой войны и трофейный нацистский флаг, прожженный и порванный шрапнелью. В голове Дойла теснились страшные мысли. А что, если констебль прав и действия, направленные против «Пиратского острова», совершаются по указанию кого-то, кто значительно выше жалкого Таракана, и являются частью сложного корпоративного заговора? Как может один человек бороться с тысячеголовой гидрой мирового капитализма?

Часть военных трофеев находилась в другом ящике в дальнем углу под толстым слоем пыли. Дойл подошел и вгляделся в пыльное стекло: на полинявшем куске мешковины было разложено старинное оружие. Каждый экспонат сопровождался описанием, отпечатанным на пожелтевшей картонной карточке. Он увидел ржавые индейские топоры дореволюционных времен,[77] морские сабли с короткими, до сих пор блестевшими стальными клинками с войны 1812 года;[78] винтовку «Спрингфилд» со штыком времен Гражданской войны[79] и, наконец, нож очень необычной работы. Его рукоять из слоновой кости была вырезана в форме женского тела. Под ним на карточке можно было прочесть: «Захвачен на Кубе с Лопесом, 1851 г.».

6

Эйнсли – город цвета запекшейся крови и ржавчины – был построен из красной виргинской глины. Убогие улицы из красного кирпича расходились лучами от городской площади из того же красного кирпича, где на часовой башне из все того же кирпича стрелки часов остановились на половине какого-то забытого часа. Слоняющиеся без дела темнокожие девчонки с короткими жесткими косичками кидали палки в птиц в старом заброшенном парке; несколько старых пьянчуг, развалившись на скамейке, занимались обычным для пьяниц делом. Пекарня Эйнсли, где делали самые лучшие пончики и пироги на полуострове, закрылась еще в то лето, когда Дойл уехал в Испанию.

Когда-то Эйнсли был промышленным перекрестком Восточного побережья: прямо через центр города проходила железная дорога, чтобы забирать с полуострова моллюсков и поставлять на рынки Балтимора, Филадельфии, Нью-Йорка. В те дни город имел судостроительную верфь в дельте Эйнсли, железнодорожные мастерские, дюжину ателье, две хорошие гостиницы, универмаг, салуны и рестораны и три кинотеатра вдоль главной улицы. Все это давным-давно умерло и стало историей. Последние шестьсот рабочих мест пропали после создания НАФТА,[80] когда в 1997 году пошивочный цех бюстгальтеров «Виргинформ» перевез оборудование в Мексику. Теперь, как и большинство маленьких городков Америки, Эйнсли был пылью, воспоминанием, если не считать обновленного консервного завода «Королевской синей колы», который подозрительно торопливо, по мнению Дойла, занял три квартала в нижней части города, словно новый рой ос, поселившийся в заброшенном старом улье.

Он остановился на обочине безымянной косой улицы напротив главных ворот, чтобы рассмотреть завод поближе. Белые фуры, груженные «Королевской колой», выезжали и въезжали через ворота. Китайские рабочие в белых комбинезонах со знанием дела сновали по оживленной территории за колючей проволокой. Вскоре раздался свисток на обед, и на Улицу вышли китаянки в стеганых куртках, с горячей лапшой в глубоких оловянных мисках. Они расселись на скамейках в маленьком треугольном сквере за воротами и, смеясь, принялись есть.

Дойл долго смотрел на них, восхищаясь их изящными жестами, густыми, блестящими черными волосами, так сильно напоминавшими волосы его жены. И, глядя на них, он вдруг вспомнил выставку предметов Древнего Китая, которую видел с Фло несколько лет назад в Археологическом музее в Мадриде. Бронзовые колокольчики династии Хан с узором невероятной сложности, красивые лакированные доспехи, украшения из нефрита и слоновой кости, древность которых невозможно было представить. Но больше всего ему запомнилась дюжина аккуратно исписанных бамбуковых дощечек; каждая цветом и размером напоминала размокшую под дождем палочку от мороженого. В них было что-то зловещее, даже угрожающее. Так и оказалось: они хранили память об опустошительном голоде тысячелетней давности, ужасном времени, когда китайским матерям пришлось делать постыдный, но разумный выбор. Чтобы более сильным детям хватило еды и появился шанс выжить, матери были вынуждены убивать тех детей, которые, как им казалось, не пережили бы зиму. На каждой палочке была написана молитва, обращенная к убитому ребенку.

Тогда испанский Дойла был еще не очень хорошим, и Фло пересказала ему по-английски испанский перевод китайской молитвы: «О маленький Во, твое лицо как весенний ветер, / пусть черная земля примет твои косточки. / О маленькая душа, / прости свою мать за эту страшную необходимость, / как мы прощаем черную землю за то, что она не дает нам зерно, / небо за то, что не падает дождем. / Не плачь много, когда один достигнешь туманных холмов твоих предков. / Скоро мы последуем за тобой и примем тебя в свои объятья».

Страдание и плач прокатились эхом через века, и щеки Фло были мокрыми от слез на всем пути от Мадрида до Малаги. Неунывающие люди эти китайцы, думал сейчас Дойл, глядя, как женщины едят и смеются. Они много вынесли и сумели победить и, возможно, ради достижения цели могли пойти на такое, что Западу и не снилось. Но входило ли в их планы расчленение опоссума, поджог, покушение на убийство? И откуда тогда ирландцы в рядах его противников? Какими судьбами занесло китайцев к ирландцам, было за гранью его понимания.

Через мгновение эти беспокойные мысли были прерваны резким металлическим стуком. Вздрогнув, Дойл повернулся и увидел, как охранник в мятой форме обходит его машину, стуча по ней дубинкой.

– Эй, ты! Что ты здесь делаешь? – Охранник был ирландцем.

Короткие волосы на затылке Дойла встали дыбом.

– Ничего, – честно сказал Дойл. Он внимательно следил за охранником в зеркало заднего вида.

– Тогда вали и делай это «ничего» в другом месте! – сказал охранник, теперь стуча дубинкой по лобовому стеклу. Дойл поднял голову и увидел его пистолет: неопределенной модели, полуавтоматический, в кожаной кобуре, висит слишком высоко, почти под ребрами.

Дойл открыл окно.

– Только посмей еще раз тронуть мою машину, – безуспешно пытался сдержаться он. – Когда я останавливался здесь последний раз, это была общественная улица. И я думаю, что сидеть на общественной улице в собственной машине не запрещено, если ты не мастурбируешь или не куришь травку. Нет, я даже совершенно в этом уверен.

– Убирайся, извращенец, – злобно сказал охранник. – Живее.

– Пошел к черту, – ответил Дойл.

На лице охранника отразились все его чувства, и он потянулся за пистолетом.

Дойлу хватило полсекунды на удивление и возмущение – его удивило и возмутило, что охранник так скоро решил применить насилие, – потом он начал действовать. Он резко открыл дверь, ударив ею охранника в бедро, тот упал, его пистолет запрыгал по мостовой. Китаянки разом замолчали, глядя на это с открытыми ртами. С застывших на полпути палочек свисала лапша. Дойл рванулся к пистолету и пнул его подальше на середину улицы, под колеса проезжающего грузовика. Обливаясь потом и все еще лежа на земле, охранник нащупал дубинку. Дойл выбил дубинку ногой и наступил на нее.