Вейделот посмотрел ему прямо глаза — словно в душу заглянул — и пошел открывать ворота…
На ночь князь наложил на рану повязку с мазью Тиргайто, выпил кубок подогретого монастырского вина, приготовленный заботливой женой Эльжбетой, в котором развел щепотку порошка, полученного от вейделота, и впервые за долгое время уснул, как убитый. Мазь оказалась поистине чудодейственной. Утром он осмотрел рану и увидел, что вокруг нее даже краснота исчезла. Казалось, что еще день-два, максимум неделя, и он выздоровеет полностью; но теперь Радзивилл точно знал, что зараза всего лишь спряталась под длинным розоватым рубцом на коже, затаилась, чтобы потом нанести свой последний смертоносный удар.
Однако нужно было заниматься делами, и гнетущие мысли о болезни отступили на задний план. Князь оделся и первым делом пошел в людвисарню — пушечную мастерскую. Делами там заправлял мастер-немец Герман Мольтцфельд. Несколько дней назад под его руководством отлили партию из десяти пушек-«подделков», стрелявших двухфунтовыми ядрами. Теперь немец занимался изготовлением мортиры, которую решили назвать «Святая Марконеза».
Радзивилл любил людвисарню. Мольтцфельд поставил дело с истинно немецким педантизмом, скрупулезностью и порядком. И формовщики, и литейщики находились в постоянном движении, подчиненном четкому ритму, как в музыкальном произведении. Никто не бил баклуши, не увиливал от работы; а бестолковой суете вообще не находилось места в людвисарне.
Князь наблюдал за процессом изготовления на деревянном стержне глиняной модели. Сначала на стержень наматывали соломенный канат, который обмазывали глиной, потом с помощью шаблона формировали наружную поверхность модели, диаметр которой был немного меньше внешнего диаметра готовой мортиры. Когда глина подсыхала, на модель наносили последний слой, состоявший из воска и сала, к которым для твердости примешивали толченый уголь. Украшения — гербы, надписи и прочее — делали отдельно в гипсовых стержневых ящиках и прикрепляли к телу модели.
Затем делалась литейная форма. Ее изготовление начиналось с нанесения кистью слоя тощей глины, смешанной с углем и соломой или паклей. Толщина слоя была примерно в палец, а число таких слоев достигало тридцати. После наносили слои жирной глины, пока общая толщина глиняной обмазки не достигала полфута* в зависимости от диаметра орудия. Потом накладывали поперечные обручи, а на них — ряд продольных брусьев. По окончании обмазывания и подсушивания восковой слой вытапливался, формовщики удаляли деревянный стержень и вставляли керамический, а перед самой отливкой орудия крепили отдельно изготовленную форму казенной части.
Радзивилл настолько увлекся созерцанием работы формовщиков, что долго не обращал внимания на многозначительные покашливания Германа Мольтцфельда, который почтительно стоял немного позади владетельного господина Несвижа. А когда все же услышал, то мгновенно понял причину внезапной «простуды» мастера и поторопился покинуть людвисарню — его присутствие смущало подмастерьев и они могли допустить брак.
По возвращении в замок его ждал сюрприз. Несвижская крепость существовала с тринадцатого века. Ее владелец Юрий Несвижский принимал участие в битве с татарами на реке Калке в 1224 году. Два века несвижские князья владели крепостью и городом на условиях несения сторожевой воинской службы. В 1492 году Несвиж был передан князьям Кишкам, однако вскоре он перешел к Радзивиллам, так как княжна Анна из рода Кишек вышла замуж за князя Яна Радзивилла.
Когда дед Сиротки вступил во владение городом, он первым делом обнес его земляным валом, а на крутом склоне холма построил в 1533 году деревянный замок, который просуществовал четырнадцать лет. Его сын, Николай Радзивилл Черный, деревянный замок сломал и выстроил каменный.
Как надежное укрепление этот замок не выдерживал никакой критики. Стены его невысоки, он был небольшим, а жилые комнаты замка напоминали монастырские кельи. Эльжбета не раз жаловалась мужу, что в Несвиже чувствует себя монашкой. Бывшая княжна Вишневецкая привыкла к просторным светлым покоям, балам на вощеном паркете при свете громадных хрустальных люстр, пышным княжеским выездам в окружении многочисленных шляхтичей, шумным пирам, длившимся неделями…
Всего этого Николай Христофор Радзивилл предоставить ей не мог, хотя был не беднее Вишневецких. До начала 1582 года все его мысли занимала Ливонская война. Дома он бывал наездами — только для того, чтобы зачать очередного наследника. А когда вернулся с войны, главной его заботой стала долго незаживавшая рана.
Князь увидел, что ворота замка распахнуты, а во дворе царит суета. Недоумевавший Радзивилл бросил вопросительный взгляд на сопровождавшего его Яна Кмитича, но оруженосец лишь недоуменно пожал плечами. Когда они въехали во двор, то увидели, что возле коновязи стоит три десятка чужых жеребцов, и слуги усиленно работают скребницами и щетками, чтобы соскрести и смыть с лошадиных шкур дорожную грязь — в основном красную глину, въедливую пыль и соленый пот.
Кто бы это мог быть? — думал князь, поднимаясь по широкой лестнице в парадный зал, откуда доносился шум и чьи-то голоса. А когда встал на пороге, то очутился в поистине медвежьих объятиях дородного Богуша Тризны, вместе с которым Радзивилл воевал под Полоцком и жил в одном походном шатре.
— Пан Миколай… ах, пан Миколай… — Тризна смахнул со своих красных наливных щек счастливую слезинку. — Живой… Думал, не свидимся. Как несли тебя на попоне, то просил я всех святых, чтобы смилостивились. С виду ты был совсем не жилец. И откуда только взялся тот московит? Как из-под земли вынырнул. Хотел я достать его копьем, так он древко перерубил своей саблей, как тонкую хворостину, глянул на меня красными глазами, как волколак*, и сгинул, словно его нечистый прибрал.
— Это у него глаза были красные потому, что я рассек ему чело своей карабелой*, — ответил князь, освобождаясь из жарких объятий Богуша Тризны.
— Как бы судьбинушка нас ни крутила, а мы, слава богу, все равно живы, — сказал Тризна. — Вот… приехал тебя, ясновельможный пан Миколай, навестить, а то скучно стало в Вильне… — Он мигнул шляхте, которая приехала с ним, и луженые глотки прокричали князю «Славу».
В те времена чем многолюдней была свита у можновладца*, тем больший почет и уважение были к нему со стороны шляхты. Богуш Тризны имел не бог весть какие доходы, но его широкая щедрая натура не могла позволить, дабы обедневшие соседи-шляхтичи не то что обозвали его скрягой, но даже так подумали. За ним всегда тянулся хвост голодных клиентов, которые имели поистине богатырский аппетит.
