– Офейг! – в третий раз за сегодняшнее утро позвал я. – Где ты опять запропастился, плешивый дурак?… Немедленно ступай к корабельному сараю и подожги его.
– Ничего умнее ты придумать не мог? – набычился старик, приковылявший со стороны кузницы.
– Не перечь мне, раб! Кораблю уже двенадцать зим, и днище его насквозь прогнило. Сегодня к закату мы завладеем двумя хорошими кораблями или ляжем в песок за чертой прилива.
Это ты там ляжешь. А меня схоронят на холмах, как всякого законопослушного человека. Я ведь не проклятый, – дерзко ответил Офейг, однако взял горящий факел и направился к корабельному сараю, где с прошлой осени рассыхалась наша старая посудина.
– Поможем сыновьям Торкеля отыскать в тумане безопасный путь, – сказал я, когда спустя некоторое время над крышей сарая закурился дымок. – И больше никогда не заводи со мной разговор о побеге. Мужчина не должен уклоняться от битвы даже в том случае, если против него одного выйдет дюжина врагов.
Конечно, дело было не только в моей отчаянной смелости, известной далеко за пределами Лохланна. Имелись у меня и другие, куда более обыденные соображения, но делиться ими с Гримом я не собирался. На веслах от сыновей Торкеля не уйти, ведь стоящих гребцов у нас наберется не больше десятка. На парус вообще никакой надежды нет – ветер уже которые сутки дует с моря, и не похоже, что он переменится в ближайшее время. Нет, дорога китов для нас закрыта. Гораздо разумней отсиживаться за оградой.
Я еще раз обошел усадьбу, проверяя, надежно ли заперты ворота и не осталось ли снаружи чего-нибудь такого, что враги могут использовать как таран. Заодно и в кузницу заглянул.
– Накормим сегодня воронов во славу Одина, – сказал я чумазому кузнецу, правившему на точильном камне наконечники стрел.
– Это уж обязательно! – согласился он. – На двух кораблях меньше чем сорок человек не приплывут. Славная будет сеча. Хочешь, погадаю, чем она закончится?
Как и все кузнецы, он знался с духами, и люди в округе побаивались его, хотя и не совсем так, как меня.
Сам я в гадание не верю, но отказ выглядел бы малодушием, и потому кузнец был удостоен утвердительного кивка.
Из какого-то темного угла он извлек пучок лучин, покрытых руническими знаками, ловко перемешал их в ладонях, а затем с силой швырнул за порог кузницы. Однако лучины не разлетелись во все стороны, как этого можно было ожидать, а легли кучей, словно поваленный бурей лес.
– По всем приметам выходит, что пришельцы потерпят поражение, – спустя какое-то время сообщил кузнец. – Но и сам ты вряд ли уцелеешь.
– Если такова воля богов, то я безропотно принимаю ее. – По правде говоря, пророчество кузнеца ничуть не встревожило меня.
– Никто еще не ушел от судьбы. – Кузнец вновь собрал лучины в пучок. – Счастливы те, кто умирает на поле брани.
– Сделай сейчас вот что… – сказал я и умолк, пытаясь разобраться с сумасбродными мыслями, посетившими вдруг меня.
– Тебе дурно? – обеспокоился кузнец.
– Нет… Поставь на нашем оружии вот такое клеймо. – Я пальцем изобразил на черной от сажи стене кузницы какие-то каракули. – Оно должно уберечь нас от вражеского колдовства.
(Сами понимаете, что эта хитрая задумка принадлежала вовсе не моему дальнему предку Эгелю, а лично мне, Олегу Наметкину. Само клеймо, долженствующее выполнять роль памятного знака, выглядело так: О. Н. 1977 г. То есть мои инициалы и год рождения. Спустя столетия даже дурак поймет, что это такое.)
– Какие странные руны! – кузнец был явно озадачен. – Кружки, точки, закорючки… Но только сегодня уже не поспеть. Я и горн-то не разжигал.
– Так и быть… Поставишь клейма потом. Только не забудь…
Я понимал, что несу какую-то околесицу, но ничего поделать с собой не мог. Язык ворочался как бы сам собой. Не то давал о себе знать вчерашний хмель, не то кузнец навел на меня порчу, не то духи мщения вновь принялись за свои злые шутки.
Тем временем окончательно рассвело, и туман над фиордом поредел. Корабельный сарай продолжал гореть, хотя уже и не так буйно. Ветер относил дым к лесу.
Вернувшись в горницу, я стал облачаться для битвы. Надел длинную ратную рубашку, добытую в Миклагарде,[3] круглый шлем и железные наплечья, похожие на крылья ворона. В правую руку взял незаменимую в ближнем бою секиру, а в левую – рогатое копье, никогда не застревавшее в теле поверженного врага. Меч я повесил за спину, как это принято у сарацин.
А со двора уже раздавались заполошные крики:
– Плывут! Плывут!
Выгнав прочь из дома всех находившихся там мужчин, я поднялся в сторожевую вышку, откуда хорошо просматривались окрестности усадьбы.
Два корабля шли на веслах по спокойной воде фиорда, и каждый из них размерами в полтора раза превосходил тот, что вместе с сараем догорал сейчас на берегу. Борта кораблей от штевня до штевня были завешаны щитами. Немалую силу собрали против меня сыновья Торкеля, чтоб им всем подохнуть без погребения!
Вскоре первый из кораблей достиг прибрежного мелководья и остановился. Рядом замер другой. Гребцы убрали весла и, спрыгнув в прибойную волну, до половины вытащили корабли на сушу.
Будь у меня сейчас побольше воинов, желательно конных, лучшего момента для атаки нельзя было и придумать. Кормили бы тогда дерзкие пришельцы не только воронов, а еще и рыб.
Но это все, как говорится, пустые упования. А вражеская рать между тем уже разобрала щиты и толпою двинулась к усадьбе. Впереди всех вышагивали три увальня, похожие друг на друга, как селедочные бочки, вышедшие из рук одного бочара. Наверное, это и были отпрыски Торкеля Длиннобородого, собиравшиеся не только отбить своих сестер, но и отомстить за батюшку.
В сотне шагов от ограды рать остановилась. Правильно. Негоже начинать битву молчком, не обменявшись сначала обычными для такого случая любезностями. Я к тому времени уже спустился вниз и занял место среди защитников ограды.
Один из братьев, наверное самый красноречивый, грохнул мечом по щиту и заорал, надсаживая глотку:
– Эй, хозяин! Почему не встречаешь дорогих гостей? Почему прячешься в усадьбе, словно крыса в норе? Выходит, что ты не только грабитель, клятвопреступник и насильник, но еще и трус! Сейчас, наверное, дрожишь, как осина в непогоду? Боишься выйти на честную битву!
На вызов надо было отвечать. За этим у меня никогда не станет. Недаром же я прозываюсь Змеиным Жалом.
– Кто позволил ублюдкам троллей лаять среди белого дня? – воскликнул я, высунув голову из-за верха ограды. – Откуда здесь взялись эти пожиратели червей? Разве вам, дикарям, не ведомо, что хозяин встречает только тех гостей, которые заранее званы к его столу? А алчных бродяг, подбирающих чужие куски, он гонит прочь метлой!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
