по улице и встречаешь какого-то человека, совершенно тебе незнакомого. Вы смотрите друг на друга. Ты — это ты, он — это он. И все-таки, когда вы переглядываетесь, между вами устанавливается связь. Потом вы расходитесь в разные стороны. Вы уходите в разные концы города и, может быть, уже никогда не встретитесь, никогда в жизни. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Не очень, — ответила Беренис.
— Я говорю про наш город, — продолжала Ф. Джэсмин, повысив голос. — У нас живет столько людей, которых я ни разу не встречала и имена которых я не знаю. На улице мы проходим мимо друг друга, и между нами нет связи. Они не знают меня, а я не знаю их. И вот теперь я уезжаю, а в городе остаются все эти люди, которых я никогда уже не встречу.
— Но кого ты хочешь встретить? — спросила Беренис.
— Всех. Всех, кто есть на земле. Всех-всех.
— Вы только послушайте ее, — сказала Беренис. — Всех, и даже людей вроде Уиллиса Родса? И немцев тоже? И японцев?
Ф. Джэсмин стукнулась головой о косяк двери и посмотрела на темный потолок. Ее голос прервался, и она повторила:
— Я говорю не об этом, не это я имею в виду.
— Ну так что же? — спросила Беренис.
Ф. Джэсмин покачала головой так, будто сама этого не знала. В сердце у нее было черно и тихо, но в нем расцветали неведомые слова, и она готовилась произнести их. С соседнего двора доносились звуки вечерней игры в бейсбол и крики: «Подавай выше! Подавай выше!», потом глухой удар мяча, стук брошенной биты, звук бегущих ног и возбужденные крики. В окне, выделявшемся на стене бледным прямоугольником, промелькнул мальчик, который бросился через двор к беседке, чтобы поднять мяч. Он двигался стремительно, как тень, и Ф. Джэсмин не разглядела его лица. Выбившаяся белая рубашка хлопала за спиной мальчика, как причудливые крылья. Сумерки за окном были бледными и тихими и тянулись бесконечно.
— Фрэнки, идем поиграем на улицу, — прошептал Джон Генри. — Слышишь, как им весело.
— Нет, — ответила Ф. Джэсмин, — иди один.
Беренис потянулась и сказала:
— Пожалуй, можно и свет включить.
Но света они не включили. Ф. Джэсмин чувствовала, что не сказанные слова застряли у нее в горле, и, задохнувшись, она застонала и стукнулась головой о косяк. Потом сказала быстро и громко, но совсем не то и не теми словами.
— Гей-гей! — крикнула она. — Из Уинтер-Хилла мы поедем в разные города, вы о них никогда и не слышали. Не знаю только, куда сначала, но это и не важно, потому что оттуда мы еще куда-нибудь поедем. Втроем мы все время будем ездить. Сегодня здесь, завтра уже уехали. Аляска, Китай, Исландия, Южная Америка. Путешествовать на поездах. Носиться на мотоциклах. Летать по всему свету на самолетах. Сегодня здесь, завтра уже уехали. По всему свету! Это чистая правда, черт возьми!
Ф. Джэсмин рывком выдвинула ящик стола и на ощупь схватила нож, которым режут мясо. Нож не был ей нужен, но она хотела размахивать чем-нибудь над головой, когда начала бегать вокруг стола.
— Вот мы говорили о том, что может произойти, — продолжала она. — События будут происходить так быстро, что у нас не останется времени думать о них. Капитан Джарвис Адамс пускает ко дну двенадцать японских линкоров, и президент награждает его орденом. Мисс Ф. Джэсмин Адамс побивает все рекорды. Миссис Дженис Адамс на конкурсе красоты выбирают Мисс Объединенные Нации. События сменяются так быстро, что мы их не всегда замечаем.
— Перестань бегать, дурочка, — приказала Беренис. — И положи нож.
— У нас будет много встреч. С кем захотим. Мы просто будем подходить к людям и сразу знакомиться. Мы пойдем по темной дороге и увидим дом с освещенными окнами, мы постучим в дверь, и навстречу нам бросятся незнакомые его хозяева и скажут: «Входите! Входите!» Мы познакомимся с летчиками, награжденными орденами и медалями, с жителями Нью-Йорка и с кинозвездами. У нас будут тысячи друзей, тысячи и тысячи друзей. Мы станем членами стольких клубов, что не всегда сможем принимать участие в их работе. Мы будем членами всего мира. Гей-гей!
Правая рука Беренис была очень длинной и сильной, и, когда Ф. Джэсмин в очередной раз пробегала мимо нее, эта рука протянулась и схватила ее за нижнюю юбку так резко, что у Фрэнки даже кости хрустнули и лязгнули зубы.
— Ты что, совсем свихнулась? — воскликнула Беренис. Длинная рука дернула Ф. Джэсмин и обняла за талию. — Ты вся вспотела, как мул. Наклонись-ка, я потрогаю твой лоб. У тебя жар?
Ф. Джэсмин схватила одну из косичек Беренис и сделала вид, будто хочет отпилить ее ножом.
— Ты вся дрожишь, — объявила Беренис. — Бегала весь день по такому солнцу, вот у тебя и началась лихорадка. Детка, ты не заболела?
— Заболела? — переспросила Ф. Джэсмин. — Кто, я?
— Сядь ко мне на колени, — сказала Беренис. — Передохни минутку.
Ф. Джэсмин положила нож на стол и села на колени к Беренис. Она откинулась и прижалась лицом к шее Беренис; и лицо и шея Беренис вспотели, и от них исходил кисловато-соленый запах. Правая нога Ф. Джэсмин свисала с колена Беренис и дрожала, но Ф. Джэсмин уперлась пальцами в пол, и дрожь прекратилась. Джон Генри прошаркал к ним в туфлях на высоких каблуках и тоже прижался к Беренис — он ревновал. Обняв шею Беренис рукой, он ухватил ее за ухо, тут же попытался столкнуть Ф. Джэсмин с коленей Беренис, зло ущипнув ее крохотными пальчиками.
— Не приставай к Фрэнки, — прикрикнула Беренис, — она тебя не трогала!
— Я заболел, — сердито сказал он.
— Нет, ты здоров. Успокойся. И не завидуй, что твоей двоюродной сестре досталось немного любви.
— Фрэнки злая и любит командовать, — звонким печальным голосом произнес мальчик.
— Что сейчас она сделала плохого? Она устала, и ей нужно отдохнуть.
Ф. Джэсмин подвинула голову и уткнулась лицом в плечо Беренис. Спиной она ощущала большую мягкую грудь Беренис, мягкий круглый живот и теплые плотные ноги. Сначала Ф. Джэсмин дышала учащенно, но через минуту ее дыхание сделалось ровным, она стала дышать в такт с Беренис; они сидели так тесно прижавшись друг к другу, что их можно было принять за одного человека; жесткие руки Беренис крепко обнимали Ф. Джэсмин. Окно было у них за спиной, а перед ними — темнеющая кухня. Наконец Беренис вздохнула и заговорила, чтобы закончить их последний странный разговор.
— Кажется, я догадываюсь, к чему ты клонила, — сказала она. — Все мы словно в западне. Мы рождаемся именно такими, а не другими, и не знаем почему. Мы пойманы, как в западню. Я родилась Беренис. Ты родилась Фрэнки.
