Поверив им, она осталась, и от долгих молитв, капельных клепсидр и дурманящего запаха кедровых сундуков, где хранились священные писания, приходила в священный трепет. После того как она проводила с затворницами по два часа кряду (из-за ежедневных забот в храме Исиды всегда следили за временем), ее тоска падала в пропасть, как камень. Она чувствовала невероятное облегчение: воздух словно бы искрился над ней, и порой, возвращаясь во дворец, она ловила себя на том, что подпрыгивала.
Но как только она подходила к углу заброшенного сада, где по левую руку виднелась крепостная стена Царского квартала и могилы Сома, то снова становилась царицей Кирены, успокаивалась и бросала взгляд на Мавзолей своей матери: он немного возвышался между храмом и крепостной стеной и был гораздо выше, чем дворцы; но стройка затянулась, и подмостки не давали возможности угадать его конечную форму.
– Хорошо, что Царица еще не готова вернуться, – выкрикнул Диотелес, выходя из диких зарослей навстречу своей ученице. – Ведь если бы она была здесь, то архитектору пришлось бы купить себе новую шкуру! К счастью для него, она пока только в Патрасе, где твой отец остановился зимовать. Но на этот раз там собрана вся армия! Из глубин Азии пришли войска, сто тысяч легионеров, как говорят, и целая куча наемных войск, не считая армии союзников! Будет горячо!
– А где этот Патрас?
– По-прежнему в Греции. Но на полуострове Пелопоннес. У входа в Коринфский залив. Напротив Италии.
– А противник?
– Противник пересек море. Они занимают берег Далмации и остров Корфу. Не так уж умно с их стороны: они удалились от своих баз… Мы их проглотим за один раз!
– Мы? Ты тоже будешь сражаться?
– Ха! Ты хочешь моей смерти? Я не выше, чем твой брат Александр! К тому же, посмотри, я стар и у меня белая баранья шерсть.
– Это точно! Позволь мне потрогать твои волосы: они такие мягкие… А теперь задавай мне вопросы о Гомере и увидишь, хорошо ли я выучила урок.
Что стало бы с этим ребенком, если бы не произошла «катастрофа»? Можно представить, как она закончила свою жизнь в спокойной тенистой тишине монастыря Исиды. Но сделать подобный выбор ей не позволили бы законы монархии. Значит, ее выдали бы замуж и обеспечили необходимым для идеальной соправительницы багажом: хорошие познания в математике, музыке, греческой поэзии; владение макияжем; знания дипломатического протокола; некоторые идеи о правительстве и полная неосведомленность о мире. Вероятно, ее выдали бы замуж за серьезного юношу, возможно даже любящего, ведь это был ее брат, ее ласковый брат; но только она так давно его знает, что он не многому ее научил бы. Любовным играм? Конечно… Но без страсти. И впоследствии, сохраняя к ней братскую дружбу, фараон вскоре предпочел бы ей царских наложниц, гетер[121].
Замкнутая, боязливая и отчаянно чувственная, маленькая царица очень быстро подалась бы в религию. Увеличивая количество красивых церемоний с благовониями и светом, она добавила бы к Царскому кварталу «рождественский грот» для бога и две-три часовни для Небесной Царицы.
В любом случае замужество не стало бы для нее возможностью открыть новые горизонты. Из всей Ойкумены она знала только Египет, из всего Египта – только Александрию, а из Александрии – только дворец Тысячи Колонн и розовый остров Антиродос. Один, возможно, два раза она покинула бы дворец, чтобы послушать в театре (благочестивый поступок) старую трагедию в честь Диониса; или же по совету врача ее в закрытых носилках повезли бы к Городу мертвых или на ипподром: целое приключение! Вот так, «если бы все было хорошо», провела бы свою жизнь без сюрпризов, без несчастий и без радостей Клеопатра Селена, царица Крита и Кирены по назначению, но не по исполнению своих обязанностей, Великая Жена Царя Птолемея Цезаря…
Бедствия – это возможности. Для выживших, конечно. По-человечески (поставьте наречие в кавычки) этот ребенок в испытаниях обогатится: познает страх и ненависть, недоверие, ложь и двуличие, испытает на себе опасность и месть, раскроет неожиданное, неизвестное и внезапно, когда уже перестанет ждать и надеяться, познает наслаждение. Словом, научится приспосабливаться, извиваться, склоняться и выпрямляться – то есть адаптироваться ко всему и всем. Из маленькой меланхоличной и спокойной девочки, живущей вдали от шума и римской «глобализации», которая станет причиной ее изгнания, она превратится в отчаянную и отважную женщину, открытую для всех ветров, жительницу трех континентов – тростинку, плывущую по морям, по воле волн, за мечтой, в поисках своего пшеничного поля.
БЛАГОЧЕСТИВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ
Золотой амулет в виде кулона. Гор с головой сокола. Миниатюрный, всего два сантиметра в высоту. Это единственное украшение, которое Селена смогла сохранить из своего детства после Великого Несчастья. Просто его забыли с нее снять, ведь он ничего не стоил.
Давным-давно одним весенним вечером в день рождения сына Исиды («Праздник ребенка») ей подарили его затворницы. Позже, находясь вдали от Александрии, она по-прежнему будет носить его на шее, даже не подозревая о том, что может кого-то шокировать.
– Какой ужас! – восклицали римляне. – Почитать бога с птичьей головой! Это смешно, и как раз в стиле египтян!
Похоже, никто не понимал, что это животное было не божеством, а только его символом: сокол олицетворял ребенка Гора в тот момент, когда его зоркий взгляд – «глаз Гора» – позволял ему увидеть и уничтожить змею, союзницу злого Сета.
Ничего не поделаешь, но Селена не смогла этого объяснить: однажды она потеряла амулет, так как слишком тонкое кольцо износилось и кулон отцепился. И с тех пор она осталась без украшения.
Глава 21
Было пятое сентября. Вскоре начнется время штормов, характерных для равноденствия, и прекратится навигация. Волнения на море стали чаще и сильнее. Форштевень[122] то нырял под волны, то поднимался к небу. Адмиральское судно плыло по волнам и иногда так сильно раскачивалось, что его бронзовый таран задевал облака. Но нельзя было опускать паруса: следовало воспользоваться северным ветром, чтобы отдалиться от «Антонии» и врагов. Курс на юг. Как можно дальше на юг.
Император замерз. Три дня он ничего не ел и совсем мало спал – даже ночью он стоял в носовой части палубы, завернувшись в свой красный плащ. Несколько раз Царица просила его присоединиться к ней в каюте: действительно ли ему нужно было бодрствовать ночью, когда стихал ветер и гребцы сменяли друг друга? Он не отвечал.
Сначала он стоял на корме собственной главной галеры, на полуюте вместе со штурвальным. Он внимательно осматривал море, чтобы увидеть, сколько кораблей последовало за ним, сколько их сумело избежать засад, уже несколько недель устраиваемых Октавианом. Горизонт был красным от заходящего солнца и горящих кораблей.
Когда он начал на глаз подсчитывать корабли, то многое увидел: восьмиэтажные весельные «крепости», которые выбросили за борт деревянные башни и все боевые машины; десяток квинкверем[123], одна из которых до сих пор носила прибитые к борту, как раз над ватерлинией, таран и бархоут[124] небольшой октавианской галеры; триремы, некоторые новые, другие со сломанными веслами; и случайно, среди бронированных кораблей, – несколько медленных и пузатых транспортных суденышек. Сорок спасшихся кораблей, максимум сорок из двух сотен! Далеко перед ними, мчась, как рой саранчи, неслась египетская эскадра, которую Клеопатре удалось сохранить, – «Антония» с пурпурными парусами и шестьдесят боевых кораблей. Ее эскадра, ее ценная эскадра, которую она берегла как зеницу ока и которую получила не для ведения боя… Оставались только суда с десятью рядами весел, которые он не смог вооружить из-за отсутствия гребцов, поэтому накануне был вынужден отдать приказ потопить их в глубинах залива Акциум.
Вскоре галеры Октавиана перестали преследовать беглецов: они не взяли с собой паруса, на что и рассчитывал Антоний, потому перед сражением потребовал загрузить свой флот парусами. Только присоединившиеся к Октавиану пираты, всегда готовые к погоне, упорно преследовали бежавшие корабли, сделали пробоину в отставшей квадриреме, затем взяли на абордаж огромное транспортное судно, на котором была нагромождена серебряная посуда. Император был побежден и, хуже того, осмеян! Проскользнув, эти разбойники даже приблизились к главной галере! Он вынужден был защищать свой собственный корабль, метая копья вместе с матросами. И тогда император послал египтянке сигнал бедствия, после чего «Антония» сбавила ход, и он поднялся на ее борт.
– Царица просит простить ее, – прошептал покрытый перьями раб, – но она отдыхает в своих покоях.
