стекались шляхтичи – закованные в железо исполины на огромных конях, в сопровождении своих оруженосцев, и вольные казаки со всевозможных украин Польши и России. Было много и московских беглецов. В Самборе принимали всех без разбора и эта беспечность едва не обернулась бедой. Двое каких-то русских задумали ночью убить Дмитрия и бежать. Один из них остался стеречь царевича возле его покоев, а другой пошел седлать лошадей. В конюшне он привлек внимание поляков, был ими схвачен и во всем сознался. По счастью, Дмитрий в этот вечер допоздна засиделся у Мнишка, и вернулся к себе, когда второй злоумышленник был уже арестован. На другой день обоих заговорщиков казнили, выдав их за агентов Годунова, а к Дмитрию приставили телохранителей.
Вскоре главная квартира была перенесена во Львов – поближе к русской границе. В городе немедленно начались буйства, грабежи и убийства. Жители жаловались королю на творимые воинством Дмитрия бесчинства и просили освободить их от присутствия «рыцарей». К их жалобам присоединились голоса Замойского и других недовольных. Король вынужден был уступить. По его приказанию был составлен строгий указ, предписывавший Мнишку распустить набранные отряды шляхты и казаков; ослушникам грозили кары, предусмотренные для мятежников и врагов государства. Но король почему-то забыл поставить на указе свою подпись – она появилась на нем только 7 сентября. Рангони, сообщив об этом своей свите, лукаво прибавил, что теперь королевский гонец, пожалуй, и не успеет вовремя во Львов. Он оказался прав: в день, когда король поставил свою подпись под указом, войско Дмитрия уже больше недели двигалось по направлению к русской границе.
X. Победы и поражения
В последних числах августа Дмитрий, простившись с Мариной, выехал из Самбора под Глиняны, где произвел смотр своему маленькому войску. Польские жолнеры – ядро армии – делились на несколько отрядов под началом полковников: Адама Жулицкого (800 человек), Станислава Гоголинского (1400), Адама Дворжицкого (400) и Неборского (250). Примкнувшие к ним казаки и русские насчитывали около двух тысяч человек.
Гетманом был избран Мнишек, который вместе со своим сыном Станиславом, несколькими другими родственниками, друзьями и Дмитрием составил главный штаб. Мнишек за свою жизнь не побывал ни в одном походе и теперь, удрученный подагрой, носил звание главнокомандующего лишь формально. Военные дарования польских полковников ограничивались личной храбростью. На деле всем распоряжался Дмитрий, с первых дней похода обнаруживший необычайную любовь к военному искусству.
Поход на Москву, предпринятый с такими жалкими силами, в военном отношении представлял собой чистейшее безумие. Парадоксальным образом именно это соображение мешает видеть в Дмитрии авантюриста-самозванца. Ведь не был же он, в самом деле, самоубийцей! Подобная решимость скорее говорит нам о непоколебимой уверенности в своей правоте, одержимости некоей идеальной целью, убежденности в том, что одно слово правды весь мир перетянет. Само решение о выступлении в поход я отношу к одним из самых убедительных свидетельств в пользу подлинности Дмитрия.
25 августа войско двинулось в путь. Походный порядок был таков. В центре вокруг красного знамени с черным двуглавым ордом на золотом фоне шли главные силы пехоты и кавалерии во главе с Дмитрием и Мнишком. Справа ехали уланы, гусары и часть казаков, слева – остальные казаки; они же осуществляли разведку и прикрывали тыл.
Переправиться через Днепр предполагалось у Киева, где имелись паромы. Во владениях князя Острожского приходилось соблюдать повышенные меры предосторожности, – выставляя на ночь усиленные караулы и не расседлывая лошадей. Опасались враждебных действий со стороны сына киевского воеводы Константина Острожского, князя Януша, чьи отряды издали следили за движением войск Дмитрия. Впрочем, ничто не помешало Дмитрию войти в Киев. Городские власти приняли его весьма радушно. Католический епископ города, Христофор Казимирский, устроил в его честь званый обед. Дмитрий чувствовал себя в Киеве, как дома; город был хорошо знаком ему еще с того времени, когда он бродил по нему в монашеской одежде, затерявшись в толпе богомольцев. Он убедил капелланов осмотреть православные святыни и сам стал их гидом. Иезуиты уделили должное внимание храму св. Софии и Золотым воротам, но наотрез отказались входить в знаменитые пещеры Лавры, где хранятся останки умерших монахов, – святость этих мощей показалась им сомнительной.
В Киеве войско задержалось на три дня из-за того, что Януш распорядился отогнать паромы выше по реке. После того, как их пригнали назад, началась переправа, продолжавшаяся пять дней. Она прошла благополучно; утонул лишь один поляк, случайно упавший в Днепр. Киевляне помогали Дмитрию, чем могли. Он отблагодарил их, пожаловав городу право свободной торговли.
Едва переправившись через Днепр, поляки отслужили молебен. Дмитрий с интересом наблюдал за богослужением, но не участвовал в нем. Все же, проходя мимо палатки капелланов, он несколько раз тайком принимал их благословение. По окончании литургии сразу выступили из лагеря и двумя колоннами двинулись дальше по благодатным полям Украины. «На левой стороне Днепра, – пишет участник похода, – нам пришлось идти посреди дубрав и веселых полей; все вокруг цвело изобилием, и мы себе все нужное получали к нашему удовольствию».
В Остроге к войску Дмитрия присоединился староста Остерский с толпой вольницы. Затем в лагерь приехали десятка два депутатов от донских казаков ударить челом московскому царевичу от лица всего казачьего круга. В доказательство своей преданности они привезли с собой дворянина Петра Хрущева, посланного Борисом Годуновым с отрядом стрельцов к казакам, чтобы не дать им пристать к Дмитрию. Закованный в кандалы Хрущев повалился в ноги Дмитрию и со слезами завопил:
– Теперь я вижу, что ты природный, истинный царевич! Ты похож лицом на отца своего, государя царя Ивана Васильевича. Прости и помилуй нас, государь, по неведению нашему служили мы Борису, а, как увидят тебя, все признают тебя!
Дмитрий не сразу поверил в искренность Хрущева, велел взять его под стражу и несколько раз допрашивал его.
– Я жил далеко от Москвы, в Васильгороде, – рассказывал свою историю Хрущев, – а в Москву меня призвали, и я был в Москве только пять дней, а потому не могу достаточно обо всем сказать.
По его словам, Борис по-прежнему старался, чтобы имя Дмитрия не произносилось вслух, но отправил в Северскую землю войско под началом воевод Петра Шереметева и Михаила Салтыкова. Правда, даже от них он скрыл истинную цель похода, сказав, что посылает их охранять землю от крымского хана.
– Я встречался с ними, – говорил Хрущев, – был у Шереметева на обеде, а у Салтыкова на ужине, и сказал, что меня Борис послал к донским казакам побуждать их на того, кто назвался царевичем. А Шереметев пожал плечами и сказал мне: «Мы ничего не знаем, нас послали на татар, но мы догадываемся, что идем не против татар, а против того, другого. Если он в самом
