Читаем без скачивания Заблудившаяся муза - Валерия Вербинина

Тут, надо сказать, видавший виды сыщик утратил дар речи вторично.

– Разумеется, ни к чему хорошему это бы не привело, – вздохнул Арапов, который по-своему истолковал молчание собеседника. – Что такие, как этот Чигринский, понимают в поэзии? Поэтому все, что в наши дни остается поэту, это уповать на время, которое все расставит по своим местам…

В дверь постучали, и через мгновение на пороге показалась опрятная старушка. Бывают физиономии, на которых крупными буквами написано: злодейство, но куда реже встречаются лица, которые только увидишь и сразу же поймешь, что перед тобой очень чистый, очень хороший и по-настоящему добрый человек. Каждая морщиночка матери Арапова источала доброжелательность, приветливость и заботу. Седоватые волосы слегка вились у висков, а в руке она осторожно держала небольшой поднос, на котором стоял стакан с каким-то настоем.

– Модестушка… Что сказал доктор?

– Это не доктор, – смущенно пробормотал студент, – это, гм…

– Брат одного из однокурсников, – быстро подсказал Гиацинт. Было просто немыслимо в присутствии такой женщины разговаривать о полиции, расследовании и прочей грязноватой суете.

– Да, – подтвердил Модест, – он пришел, чтобы рассказать мне о лекциях, которые я пропустил…

Узнав, что Гиацинт некоторым образом приятель Модеста, старушка оживилась, присела на край кресла (остальная его часть была оккупирована какими-то многомудрыми справочниками) и стала в подробностях рассказывать, как ее сын неожиданно прихворнул, как он напугал ее и служанку Глашу, как доктор Налимов не мог поставить диагноз и объявил, что опасности вроде бы нет, но больному надо беречься, а теперь она послала за другим доктором, этот уж немец и наверняка определит, что за болезнь сразила ее ненаглядного сыночка.

Слушая, как мать расписывает его недомогание, причиной которого было всего лишь задетое самолюбие, Арапов сердито засопел, откинул одеяло и полез прочь из кровати.

– Модестушка! – всплеснула руками добросердечная старушка. – Так тебе же доктор не велел вставать…

– Ну что вы, мама, честное слово, – заворчал сын, – здоров я, здоров, только немного… гм… прихворнул… может, с шапкой промахнулся – весна в Петербурге коварная, как… как европейская политика…

– Это вы его поставили на ноги? – изумилась мать Арапова, поворачиваясь к Леденцову. – Ведь он после вашего прихода так воспрянул… Гляди-ка, и румянец на щеках появился! Никак и впрямь выздоровел?

И, чуть не плача от радости, она отправилась сообщать радостную весть горничной, которая, судя по всему, была чем-то вроде члена семьи. Гиацинт воспользовался уходом старушки, чтобы расспросить Арапова о том, не запомнил ли он приметы кареты, в которой ехал бородач, или хотя бы кучера.

– Мне кажется, это был не наемный экипаж, – подумав, ответил студент. – А кучер был как кучер. Но я особо к нему не присматривался, просто мне показалось странным, что карета едет за Дмитрием Ивановичем… Конечно, я не сомневался, что у него должны быть враги… с его-то обхождением с людьми… но я даже не думал, что дойдет до такого…

Его глаза блестели, лицо разрумянилось, он прямо весь лучился довольством. Гиацинт подумал, что станет с Араповым, если он узнает, что Дмитрий Иванович не пострадал, по крайней мере, физически, – и благоразумно воздержался от того, чтобы сообщать ему эту новость.

Посмотрев на часы, сыщик спохватился, что Амалия, должно быть, уже давно его ждет, и, сославшись на неотложные дела, отклонил приглашение Араповой пообедать у них. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что в тот день воспрянувший духом Модест ел за двоих, так что мать не могла нарадоваться на его аппетит.

Глава 22

Особый агент в действии

Как уже упоминалось, Казимир проспал до полудня, но это верно лишь отчасти. В полдень он приоткрыл глаза, решил, что действительность не заслуживает того, чтобы на нее смотреть, и со стоном перевернулся на другой бок. Через минуту он благополучно уснул вновь.

Пока неугомонный искатель приключений пребывал в объятиях Морфея, а выражаясь языком современным, дрых без задних ног, в большой гостиной Аделаида Станиславовна пыталась образумить свою дочь.

– Дорогая, – сказала с достоинством немолодая дама, – я буду тебе чрезвычайно признательна, если ты оставишь моего брата в покое и перестанешь придумывать для него всякие поручения. Это добром не кончится, поверь мне!

В свою защиту Амалия сказала, что задание, которое она подыскала для Казимирчика, самым лучшим образом подходило его натуре, и вообще было не похоже на то, что дядюшка как-то пострадал при его выполнении.

– Впрочем, – добавила бессердечная племянница, – даже если он пострадает, я не думаю, чтобы это была такая уж большая потеря.

Аделаида Станиславовна нахмурилась.

– Это было грубо и недостойно тебя, – сказала она после паузы, и ее голос дрогнул.

– Прости, – проговорила Амалия, уже раскаиваясь, что перегнула палку и зашла слишком далеко. – Но когда я вижу таких людей, как мой дядя, которые ничего не делают, не служат никакому делу, вообще ни для чего не пригодны…

Она не стала продолжать, но все и так было понятно.

– Ты говоришь, что он ни для чего не пригоден, а сама посылаешь его собирать информацию, – заметила Аделаида Станиславовна, стараясь говорить спокойно, хотя на самом деле была очень рассерженна. – Должна тебе сказать, что мне не нравится эта твоя черта – судить всех, и даже самых близких.

– Я? Сужу? – Амалия пожала плечами. – Нет. Я не закрываю глаза на недостатки, только и всего. Впрочем, если ты мне докажешь, что дядюшка Казимир – полезный член общества, я буду только рада.

Мать вздохнула. Она понимала, что вести беседу о достоинствах и недостатках ее брата – все равно что ступать по раскаленному лезвию: как ни старайся, все равно сорвешься.

– Довольно об этом, – сказала Аделаида Станиславовна, однако сдаваться она вовсе не собиралась. – Может, я не права, но он мой брат, и я буду всегда защищать его, что бы он ни сделал. Но я уверена, он достаточно умен и никогда не сделает ничего такого, чтобы я краснела, защищая его, – добавила она.

Тут, по счастью, Маша доложила о приходе Гиацинта Леденцова, и мать Амалии ухватилась за этот предлог, чтобы поставить в разговоре точку.

– Ну, не буду вам мешать, – заявила она и удалилась, шурша платьем.

Молодой сыщик рассказал баронессе Корф все, что ему удалось узнать. Выслушав его, Амалия впала в задумчивость.

– Свидетельство господина Арапова очень важно, – сказал Леденцов. – Оно подтверждает, что имеется некий заговор, направленный против Дмитрия Ивановича Чигринского. В этом направлении я и предлагаю работать.

Амалия взглянула на него непонимающе.

– Заговор? Нет, этого не может быть…

Тут, признаться, Леденцов изумился. С его точки зрения, фраза звучала слишком по-дамски и как-то беспомощно – одним словом, совершенно не в духе Амалии. Кроме того, именно баронесса Корф первой выдвинула гипотезу, что некто хочет погубить композитора. Почему же сейчас она отказывается признать очевидное?

– Мы что-то упустили, – сказала Амалия, недовольно качая головой. – Что-то очень важное, и из-за этого вся картина искажается. Заговор? Нет, не то. Я уважаю и ценю Дмитрия Ивановича, но он не та персона, ради которой станут прилагать столько усилий.

– Тогда в ком же дело? – спросил Леденцов, чувствуя, что начинает сердиться. – В Ольге Верейской? Простите меня, сударыня, но она была еще более незначительной личностью, если можно так выразиться…

Тут он услышал за дверями какой-то странный звук, нечто среднее между стоном и рычанием – и похолодел.

– Третий или третье, – сказала Амалия, не обращая на разносившийся по дому рев никакого внимания. – Весь вопрос в том, кто это – или что это. С самого начала, Гиацинт Христофорович, с нами играют в игру. То, что нам пытаются внушить, это вовсе не то, что есть на самом деле. Все как будто вертится вокруг Верейской и Чигринского… значит, в действительности дело вовсе не в них. Бородач с собственным экипажем и кучером, судя по всему, и есть тот человек, который убил Ольгу Николаевну, затем отъехал и стал следить, что предпримет Дмитрий Иванович… А так как Чигринский обманул их ожидания, понадобился звонок в полицию, чтобы его изобличить. А если бы не было звонка, тогда что? Тело бы все равно нашли, установили факт убийства, стали искать, кто ее убил… Нет, не так…

Одна створка дверей с душераздирающим скрипом приотворилась, и в образовавшуюся щель вползло видение, отдаленно напоминающее дядюшку Казимира. Он ступал нетвердо и на каждом шагу страдальчески щурился.

– Кажется, я не вовремя… – Леденцов приподнялся с кресла, сгорая от мучительной неловкости.

– Сидите, сидите, – махнула веером Амалия. – Дядюшке вчера пришлось нелегко. Дело в том, что я послала его в ресторан «Армида», проверять, действительно ли никто ничего не запомнил о человеке, звонившем в полицию.