Читаем без скачивания Игра в гестапо - Лев Гурский

Проходя по коридору мимо труб, Курочкин бдительно озирался и бросал взгляды во все закоулки. Отсутствие дяди Володи на рабочем месте было недопустимо. Хорошо еще, у Дмитрия Олеговича в квартире просто засорилась ванна, а если бы, допустим, сорвало резьбу с горячего крана, что тогда?

Вопрос остался без ответа. Зато к плеску в трубах прибавился незнакомый звук. Курочкин повернулся на звук – и застыл. Из полумрака материализовалась темная фигура, в руке у фигуры что-то недружелюбно поблескивало.

– Хальт! – тихо скомандовал незнакомец.

Одет он был в черный мундир со свастикой на рукаве, с серебристыми лычками и орлом в петлице. Ноги были обуты в блестящие сапоги, голова упрятана под фуражку с мертвой головой на высокой тулье. Погоны Дмитрий Олегович не рассмотрел, да и не разбирался он в фашистских знаках различия.

– Шпрехен зи дойч? – шепотом спросил Курочкин, слабо припоминая школьные уроки немецкого.

Гость из прошлого выглядел молодо, почти пацан.

– Дойч? – задушевно переспросил он. – А как же, шпрехаю. Айн бисхен. И по-русски тоже могу… Потолкуем, папаша?

В этом предложении потолковать было столько ласкового садизма, что Курочкин, не раздумывая, бросился наутек.

Стоит возрасту приблизиться к пятидесяти, как человек вдруг начинает задавать себе безжалостные вопросы. Отчего он не сокол, не полководец, не Шопенгауэр или Достоевский? Почему за столько лет не удосужился выучить ни одного иностранного языка, кроме латыни? По какой причине не испытал ни разу тот самый знаменитый австрийский шампунь, от которого волосы делаются мягкими и шелковистыми? (Теперь уж поздно…) Зачем отмахивался от всевозможных полезных диет и налегал на свою любимую, но вредную для талии и для печени жареную картошку? А спорт? Какого черта он никогда не занимался классической борьбой, карате, боксом… Бегом с препятствиями, наконец?!

Последний из вопросов особенно мучил Дмитрия Олеговича, пока тот несся что есть сил по длинному подвальному коридору, хлопая шлепанцами и слыша за спиной топанье сапогов. Лишь знание географии подвала еще как-то позволяло Курочкину держать дистанцию, вовремя сворачивать то направо, то налево и брать барьеры, состоящие из труб. На бегу трудно было размышлять о нескольких вещах одновременно, поэтому Дмитрий Олегович предпочел оставить на потом сам факт появления в его родном подвале выходца из прошлого. Появился – значит, появился. Может быть, дверь перепутал, улицу, город и век. Может, дело происходит у нас, а фашист – переодетый. Останавливаться и выяснять детали было бы явно не ко времени. Опереточный мундир не исключал настоящего оружия. Курочкину вовсе не хотелось повторять подвиг письмоносца Гаврилы, который в похожей ситуации остался на месте, начал выяснять, почему да отчего, – и был сражен пулей фашиста. «Я вам не Гаврила, – думал на бегу Курочкин, стараясь победить одышку, – я и не в таких передрягах побывал… О, черт, как сердце колотится!…»

Откуда-то справа послышалось тихое лязганье, и Дмитрий Олегович поспешно свернул в очередной левый закоулок, на ощупь отыскивая проход в груде всевозможного хлама. После того как признал поражение пожарный инспектор, подвал курочкинского дома окончательно превратился в катакомбы. Жильцы загромоздили рабочее место дяди Володи бесчисленной рухлядью – дряхлой мебелью, макулатурой, старыми железками, некондиционными бутылками и трухлявыми досками… В общем, всем тем, что в хозяйстве уже не могло бы пригодиться, но выбрасывать было жалко. Курочкин помнил, что где-то здесь неподалеку валяется даже огромная половинка металлического яйца: пустая оболочка от бывшего фена для волос, – если, конечно, допустить существование в Стране Великанов развитой парикмахерской промышленности. Дмитрий Олегович набрел на этот феномен примерно год назад, когда, мысленно стеная, оттаскивал в дяди-Володин подвал комплект «Органической химии» за десять лет. Сам Дмитрий Олегович не считал свои журналы такой уж макулатурой, но вынужден был подчиниться суровому требованию Валентины. «Не разводи мещанство, – помнится, строго заявила жена, окидывая взглядом его книжный шкаф. – Вещи не должны вытеснять людей…» Курочкин не посмел спорить и в конце концов тихо смирился с тем, что освободившиеся книжные полки были в момент заставлены фарфоровыми слониками и какой-то жуткой декоративной посудой. Слоники и посуда, очевидно, не попадали у Валентины в категорию вещей, а проходили по списку как минимум домашних животных…

Дмитрий Олегович споткнулся о проросший из пола прут арматуры и, чтобы удержать равновесие, вынужден был ухватиться за ближайший ржавый сталагмит, который оказался допотопной трехногой вешалкой. Вешалка подло заскрипела, где-то уже слева вновь залязгало, и Курочкин, проклиная здешний антиквариат, опять сменил направление. Теперь путь его лежал между Сциллой грозно покосившейся половинки буфета и целыми двумя Харибдами истлевших панцирных сеток, составленных шалашом. Любое неверное движение могло спровоцировать обвал этого карточного домика, но и прижиматься к буфету было опасно: острый осколок бывшего трюмо дамокловым мечом нависал над головой смельчака, грозя ее оттяпать, буде обломку представится такая возможность.

Дядя Володя все-таки был странным человеком. Другой бы на месте сантехника рано или поздно воспротивился экспансии хлама и даже легко одержал бы победу над жильцами, благо сантехники в доме много, а сантехник – один на всех. Однако Владимир Иванович только посвистывал, наблюдая за превращением его подвальной вотчины в мусорные катакомбы. Возможно, разнокалиберная рухлядь была для сантехника чем-то вроде японского садика камней, оживляя своим присутствием унылую геометрию стояков, бойлеров и фановых труб.

Зажмурившись, Курочкин ринулся в узкую щель между сетками и стеклянным мечом – и преодолел препятствие. Карточный домик слабо зазвенел остатками сеточного панциря, но устоял: видимо, был у этой конструкции некий запас прочности, и Дмитрий Олегович, поколебав шалаш, не сумел его развалить. На бегу Курочкин понадеялся, что чей-нибудь следующий пробег сможет окончательно нарушить равновесие; падение сетки на фуражку с мертвой головой сильно бы затруднило преследование. Прыгая через штабель картонных ящиков неизвестного назначения, Дмитрий Олегович невольно прислушался – не огласится ли подвал внезапным грохотом и криком «Доннерветтер!», но бегущий по пятам фашист, похоже, сумел преодолеть препятствие без слышимых потерь. Топанье позади заметно приблизилось. Участь Гаврилы-почтальона вновь угрожающе замаячила на курочкинском горизонте. В полумраке подвала взгляд Курочкина поспешно выхватывал полузнакомые предметы в поисках убежища. Дряхлый сундук (мелковат!). Гора битого кирпича. Залежь пластмассовых емкостей из-под «Пепси» (новое поколение выбрало, выпило и выбросило). Скелет рояля, поставленного на попа. Связки журналов, от пола и до потолка… О! Это же его «Органическая химия»! Значит, здесь неподалеку примостился фен-великан – приют для одинокого беглеца, где можно спрятаться и конспиративно отдышаться. Где же яйцо? Где? Неужели кто-то посягнул на это ржавое железо?…

К счастью Курочкина, половинка металлического яйца оказалась на месте и даже не скрипнула, когда Дмитрий Олегович заскочил внутрь и поджал ноги. Теперь главное – не издать ни звука. Тут достаточно темно, чтобы преследователь мог заметить тайник: авось проскочит мимо, и тогда… Курочкин перевел дыхание и поскорее его затаил. Тишина. Лязганье внезапно замолкло. Звуки и шорохи исчезли. Топанье прекратилось. Тишина.

Дмитрий Олегович напряг слух, пытаясь представить, что там происходит снаружи. Судя по тишине, ничего не происходило. Курочкину вдруг пришла в голову мысль о том, что, возможно, никакого преследователя в немецко-фашистской форме вообще не существует в природе, а просто продолжается пагубное действие таблетки энкарнила. А что? Как раз в Южной Америке растет, помимо коки, настоящий кладезь галлюциногенов – кактус пейот, подробно описанный в сочинениях какого-то самодеятельного фармаколога-испанца. О природе мнимых восприятий Курочкин как медик знал довольно много, однако сугубо теоретически. Он помнил, например, что печально знаменитый делириозный синдром может сопровождаться сразу тремя видами галлюцинаций – слуховых, зрительных и тактильных. Он, правда, не успел попробовать оккупанта на ощупь, но на глаз и на слух фашист в принципе соответствовал теории: выглядел в своей фуражечке вполне зловеще, угрожал и преследовал. Если так, – стал рассуждать Дмитрий Олегович, понемногу успокаиваясь в своем убежище, – то мы имеем дело с элементарным медикаментозным делирием, вызванным остаточным действием стимулятора. Может ли долго продолжаться это состояние? Не может: доза слишком невелика… По всему выходило, что требуется еще немного подождать, не сходя с места, а затем чары окончательно рассеются, и можно будет покинуть убежище.