Читаем без скачивания Созвездие Девы, или Фортуна бьет наотмашь - Диана Кирсанова

– Да ты что, Липатов? Правда, не знаешь ничего?

– Правда…

– Ну… – Оленька пожала тонкими плечиками и, взяв школьную сумку, отвела белокурые локоны за воротник. – Ты, получается, совсем у нас слепой юноша! Матушка твоя с Плотниковым уже с полгода как, – она запнулась, – ну… как сказать? В общем, вместе они. А на днях и заявление в ЗАГС подали. Слышишь? Эй! Оглох? Свадьба, говорю, у вас будет!

Владик молчал. Он был совершенно подавлен.

– Откуда знаешь? – наконец прошептал он.

– На одной улице живем! – снова дернула плечиком Оля. – Матушка твоя у моей мамы все время заказы брала – не знал? Галина Семеновна и для меня шила, куртку эту вот, – она опять поправила воротничок и не удержалась от соблазна лишний раз взглянуть на себя в зеркало. – И знаешь – ничего не могу сказать, руки у твоей матушки золотые. Ее вещи за индпошив никто не принимает, думают – фирменные… Я даже расстроилась, когда Галина Семеновна отказалась платье мне к выпускному сшить. Впервые отказалась! Мама ей двойную цену предлагала, а она ни в какую – я, говорит, не могу, у меня, говорит, свадьба… И такая радостная стояла…

Закусив губу и заложив руки за спину, Владик продолжал подпирать стену. От его невысокой фигурки (трогательная хрупкость в сочетании с глубокой бархатистостью глаз и по-девичьи тонкими чертами лица как раз и составляли секрет очарования Владика в той, первой, юношеской жизни) волнами, как от брошенного в воду камня, исходила обида. Даже не обида – чувство, которое переживал в эти минуты Владик, больше походило на оскорбление. «Предала… Она меня предала…» – стучало у мальчика в висках.

– Да брось ты, Липатов! – искренне жалея одноклассника, Оля дотронулась до его руки. – Пойдем, проводишь меня. Хочешь? Нехорошо, конечно, что матушка ничего тебе не сказала, но знаешь… я только сейчас подумала… может, она сюрприз хотела сделать? Без отца, наверное, очень плохо жить… я так думаю. У меня знаешь, какой папа! Я его обожаю. Когда…

Владик так никогда и не узнал, что должно было последовать за этим «когда». Неожиданно сорвавшись с места, он кинулся из раздевалки прочь, на улицу и, не останавливаясь, бежал до самого своего дома.

Галина Семеновна ничего не говорила сыну о грядущих переменах в их жизни по очень простой причине – она трусила. О том, что Владик будет обижен запоздалым желанием матери почувствовать себя наконец женщиной, она догадывалась. И оттягивала неприятный разговор до последнего предела.

…Когда сын ворвался в дом, громко хлопнув дверью – чего никогда себе не позволял, – и со всего размаху бросил через всю комнату тяжеленную сумку, которая пролетела в полуметре от материной головы и шлепнулась как раз на швейную машинку, сбив на пол чехол и наверняка повредив что-то в сложном механизме, – Галина Семеновна поняла, что с затягиванием выяснений отношений она переборщила. Не сказав ни слова, она схватилась за голову дрожащими руками с ярким маникюром и заплакала.

– Ты!.. Ты… Предательница! – выкрикнул, как выплюнул, ее родной сынулечка. Как бы выражая солидарность с хозяином, из брошенной школьной сумки посыпались учебники – они вываливались из кожаного чрева мерно, по одному, и, соскользнув со швейного столика, шлепались об пол. От очередного звука падения книги Галина Семеновна вздрагивала, словно ее били по спине, но рук от лица не отнимала.

Она ждала криков, обид, развития скандала, думала, что сын продолжит выяснять отношения – но Владик спросил только:

– Как ты могла?! Как ты… Чего же тебе не хватало?!

…Сорокапятилетняя женщина, для которой после иссушающей пустыни женского одиночества неожиданно наступила вторая весна, вдруг ощутившая живительное прикосновение рук любящего ее человека, – что она могла ему ответить?

Чего ей не хватало?

Шершавой ладони на обнаженном плече, к которой, еще не открывая глаз, еще до того, как зазвонит будильник, можно прижаться щекой, получив в ответ грубоватую ласку?

Головокружительного запаха в своей квартире – аромата табака и крема после бритья, смятых мужских рубашек с темными пятнами под мышками, от которых исходил терпкий аромат настоящего мужского пота?

Жующего мужчины напротив себя, собственного снования от стола к плите, желания накормить этого огромного, такого родного человека – который никуда не уйдет и будет смотреть телевизор под стрекот швейной машинки, а потом, с хрустом потянувшись, уляжется в общую постель и властным жестом притянет ее к себе?

Всего этого не объяснить шестнадцатилетнему сыну. Да он и не поймет.

– Сынок, мы будем жить очень хорошо…

Не сказать, чтобы они зажили плохо. С того самого дня, когда участковый Иван Гаврилович Плотников, которого знала вся Люсиновская улица, пришел к ним домой со своими двумя чемоданами, в одном из которых оказались нехитрые мужские пожитки, а в другом – грамоты и памятные подарки, которыми начальство щедро осыпало Ивана Гавриловича в течение всех тридцати лет его беспорочной службы, – Владик вообще больше не произнес на тему материного замужества ни слова. Он даже, видимо, смирился.

Только дверь в его комнату теперь всегда оставалась закрытой.

Иван Гаврилович, на счету которого было немало схваток с перепившими хулиганами и квартирными ворами, к собственному удивлению, испытывал ужасную робость перед этим худеньким пареньком. И, чувствуя в то же время вину за собственное вторжение на чужую территорию, не препятствовал жене оделять сына двойной порцией ласки и подарков, которые Галина Семеновна преподносила уже не с горделивым, а с заискивающим выражением на очень помолодевшем лице.

Это новое для себя выражение Владик не только отметил – он захотел, чтобы оно укрепилось у матери надолго – очень, очень надолго. «Чтоб неповадно было», – думал он мстительно, не отдавая, впрочем, себе отчета в том, что же именно должно быть отныне для Галины Семеновны неповадно.

Но в целом все устроилось даже намного лучше, чем ожидал Владик. Отчим терялся в его присутствии и даже как будто утрачивал свой командирский голос. Мать ходила с виноватым видом и засыпала Владика подношениями. Никаких ущемлений своих прав и покушений на желания и свободу Владик как будто не чувствовал. Пока…

Это был день окончания школьных экзаменов – десятое июня. Владик получил аттестат зрелости. Розовая от счастья Галина Семеновна, в новом, только вчера сшитом лиловом платье из искусственного шелка, с завышенной талией и длинной, очень широкой юбкой, делающей ее фигуру похожей на колокол, вместе с раскрасневшимся от выпитого за здоровье пасынка Иваном Гавриловичем вышли на балкон и с таинственными лицами поманили туда и Владика. Сгорая от любопытства, юноша толкнул стеклянную дверь, встав рядом с ними.

– Вона… Тама, у подъезда… к лавочке прислоненный… Видал, сынок? – со сдержанной гордостью сказал отчим.

На слове «сынок» у немолодого мужчины снова сел голос – Иван Гаврилович в первый раз решился обратиться к пасынку так интимно.

Владик этого не просек – вытянув шею, он вглядывался вниз, во двор, пытаясь разглядеть то, на что указывал тяжело и влажно дышавший в его затылок Иван Гаврилович.

– Ну, Владичка? Видишь? Красный-то, красный! У самого подъезда стоит! – почти пропела мать, прижимаясь к его плечу холодным шелком нового платья.

– Мотоцикл!!! – выдохнул Владик. И, резко развернувшись, пулей вылетел из квартиры – довольные родители услышали только удаляющиеся вниз по лестнице быстрые шаги, переходящие в бег.

О мотоцикле он мечтал давно – и именно о таком, о сияющем никелированными частями «Харлее», с боками, отсвечивающими на солнце вызывающим пурпуром. Конечно, модель из самых дешевых, если это слово вообще применимо к «Харлею», но это был мотоцикл, настоящий мотоцикл, на котором он будет гонять по московским улицам, пугая разомлевших на солнце собак, и катать визжащих от страха и восторга самых красивых девчонок Люсиновской улицы!

Миг – и «Харлей» был взнуздан, оседлан и заворчал мотором. Владик совершил свой первый круг по двору, спиной ощущая взгляды высунувшихся из своих окон соседей и жалея только об одном – что его не видит сейчас Оля Федоркина, которая, как говорили, все еще крутит роман со своим «прыщавиком». Упиваясь торжеством положения, Владик с рокотом, свистом и улюлюканьем выдавал на своем «Харлее» чудеса джигитовки.

Нарезая пятый круг, он увидел боковым зрением, что у подъезда уже стоят выползшие из квартир соседи. Мать и отчим были в первых рядах.

И-иэээххххх! Сейчас он им всем покажет – есть такой особенно сложный кульбит… Надо разогнаться и затормозить… в нескольких сантиметрах от них… От матери – она испугается, а потом засмеется, счастливая, гордая за него…

– Осторожно!!! – истошно крикнул Иван Гаврилович, едва не бросившись под колеса мотоцикла. Его неловкая фигура в вытянутых на коленях трениках и старой майке, которую он натянул по летнему случаю, раскинув руки, загородила от Владика сжавшуюся в испуге Галину Семеновну.