Так вот, на фоне этой лажи тем ярче то, что я люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были — ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, жалко даже ехать в прочие места. Здесь кресты — зато пейзажи, а там ни пейзажа, ни креста.
И вот мы начали движенье. Я к стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, в окне не видно ничего. Сосед жует кусок нарезки, мне кивает — «Чай неси!» Организатору поездки большое русское мерси.
2005 год
VI. Баллады
Баллада
«В то время я гостила на Земле.»
Ахматова
И все же на поверхности ЗемлиМы не были случайными гостями:Не слишком шумно жили, как могли,Обмениваясь краткими вестямиО том, как скудные свои рублиРастратили — кто сразу, кто частями,Деля на кучки (сколько ни дели,Мы часто оставались на мели).
И все же на поверхности ЗемлиМы не были случайными гостями:Беседы полуночные вели,Вступали в пререкания с властями,—А мимо нас рабы босые шлиИ проносили балдахин с кистями:Как бережно они его несли!Их ноги были в уличной пыли.
И все же на поверхности ЗемлиМы не были случайными гостями…(В харчевнях неуемные вралиИграли в домино, стуча костями,Посасывали пиво, чушь плелиИ в карты резались, хвалясь мастями;Пел нищий, опершись на костыли,На площади, где ночью книги жгли.)
И все же на поверхности ЗемлиМы не были случайными гостями:В извечном страхе пули и петлиМы проходили этими местами,Над реками, что медленно теклиПод тяжкими чугунными мостами…Вокруг коней ковали, хлеб пекли,И торговали, и детей секли.
И все же на поверхности ЗемлиМы не были. Случайными гостямиМы промелькнули где-то там, вдали,Где легкий ветерок играл снастями.Вдоль берега мы медленно брели —Друг с другом, но ни с этими, ни с теми,Пока метели длинными хвостамиПоследнего следа не замели.
1987 год
Вторая баллада
Пока их отцы говорили о ходеСтоличных событий, о псовой охоте,Приходе зимы и доходе своем,А матери — традиционно — о моде,Погоде и прочая в этом же роде,Они за диваном играли вдвоем.
Когда уезжали, он жалобно хныкал.Потом, наезжая на время каникул,Подросший и важный, в родительский дом,Он ездил к соседям и видел с восторгом:Она расцветает! И все это времяОни продолжали друг друга любить.
Потом обстоятельства их разлучили —Бог весть почему. По какой-то причинеВсе в мире случается наоборот.Явился хлыщом — развращенный, лощеный,—И вместо того, чтоб казаться польщенной,Она ему рраз — от ворот поворот!
Игра самолюбий. С досады и злости —За первого замуж. С десяток набросьтеУнылых, бесплодных, томительных лет —Он пил, опустился, скитался по свету,Искал себе дело… И все это времяОни продолжали друг друга любить.
Однажды, узнав, что она овдовела,Он кинулся к ней — и стоял помертвело,Хотел закричать — и не мог закричать:Они друг на друга смотрели бесслезно,И оба уже понимали, что поздноНадеяться заново что-то начать.
Он бросился прочь… и отныне — ни звука:Ни писем, ни встречи. Тоска и разлука.Они доживали одни и поврозь,Он что-то писал, а она вышивала,И плакали оба… и все это времяОни продолжали друг друга любить.
А все это время кругом бушевалиВселенские страсти. Кругом воевали,От пролитой крови вскипала вода,Империи рушились, саваны шились,И троны тряслись, и короны крушились,И рыжий огонь пожирал города.
Вулканы плевались камнями и лавой,И гибли равно виноватый и правый,Моря покидали свои берега,Ветра вырывали деревья с корнями,Земля колыхалась… и все это времяОни продолжали друг друга любить!
Клонясь, увядая, по картам гадая,Беззвучно рыдая, безумно страдая,То губы кусая, то пальцы грызя,—Сходили на нет, растворялись бесплотно,Но знали безмолвно и бесповоротно,Что вместе нельзя и отдельно нельзя.
Так жили они до последнего мига,Несчастные дети несчастного мира,Который и рад бы счастливее стать —Да все не умеет: то бури, то драки,То придурь влюбленных… и все это время.
О Господи Боже, да толку-то что!
1989 год
Третья баллада
«Десять негритятПошли купаться в море…»
Какая была компания, какая резвость и прыть!Понятно было заранее, что долго ей не прожить.Словно палкой по частоколу, выбивали наш гордый строй.Первый умер, пошедши в школу, и окончив школу — второй.Третий помер, когда впервые получил ногой по лицу,Отрабатывая строевые упражнения на плацу.Четвертый умер от страха, в душном его дыму,А пятый был парень-рубаха и умер с тоски по нему.
Шестой удавился, седьмой застрелился, с трудом раздобыв пистолет,Восьмой уцелел, потому что молился, и вынул счастливый билет,Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты,Однако не избежал трамвая, в котором уехала ты,Сказав перед этим честно и грубо, что есть другой человек,—И сразу трое врезали дуба, поняв, что это навек.
Пятнадцатый умер от скуки, идя на работу зимой.Шестнадцатый умер от скуки, придя с работы домой.Двадцатый ходил шатаясь, поскольку он начал пить,И чудом не умер, пытаясь на горло себе наступить.Покуда с ногой на горле влачил он свои года,Пятеро перемерли от жалости и стыда,Тридцатый сломался при виде нахала, который грозил ножом.Теперь нас осталось довольно мало, и мы себя бережем.
Так что нынешний ходит по струнке, охраняет свой каравай,Шепчет, глотает слюнки, твердит себе «не зевай»,Бежит любых безобразий, не топит тоски в вине,Боится случайных связей, а не случайных — вдвойне,На одиноком ложе тоска ему давит грудь.Вот так он живет — и тоже подохнет когда-нибудь.
Но в этой жизни проклятой надеемся мы порой,Что некий пятидесятый, а может быть, сто второй,Которого глаза краем мы видели пару раз,Которого мы не знаем, который не знает нас,—Подвержен высшей опеке, и слышит ангельский смех,И потому навеки останется после всех.
1996 год
Четвертая баллада
Андрею Давыдову
В Москве взрывают наземный транспорт — такси, троллейбусы, все подряд.В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто черен и бородат,И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно, но много врут.Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь.Уже давно бы взыграла смута, но против промысла не попрешь.
И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах к шести утра,Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется на ТрубуИ дальше кружится по бульварам («Россия» — Пушкин — Арбат — пруды) —Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы необъясним.Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.
И вот он едет.
Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих малышейЛаскает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков,Смешно целующихся подростков, смешно серьезных выпускников,Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская, что нас убьют,—И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя гранит,Глядишь, еще и теперь не тронут: чужая молодость охранит.
…Едва рассвет окровавит стекла и город высветится опять,Во двор выходит старик, не столько уставший жить, как уставший ждать.Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев Творца,Он ждет прощения, но Создатель не шлет за ним своего гонца.За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.
И вот он едет.
Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк за бесплатный суп,Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок, торчащих труб,Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду юному лопуху,Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого в оборот,Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает и орет,Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует наглый смерд,Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь и смерть;Как ангел ада, он едет адом — аид, спускающийся в Аид,—Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит, что сам хранит).
Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем, в июне, в шесть,Таю отчаянную надежду на то, что все это так и есть:Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,И мир, послушный творящей воле, не канет в бездну, пока я жив.Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву глуша,Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.
И вот я еду.
1996 год
