так же автоматически продолжал бросать камешки в дверь.
Сад за домом представлял собой длинную узкую полоску земли, тянувшуюся вдоль проулка. На самом ее конце, в большом отдалении от дома, стояло деревянное строение. Миссис Уикли указала на него и проговорила:
– Может быть, вы пойдете и сами представитесь? А? Дети вот-вот придут из школы на полдник, а еда еще не готова.
– Дети? – переспросил Грант.
– Ну да, трое старших. Так что если вы не против…
– Нет, нет, конечно, я не против, – поспешил согласиться Грант. Ему и правда этим утром мало что могло доставить большее удовольствие, чем возможность потревожить великого Сайласа Уикли. Однако говорить об этом жене Сайласа Уикли он не стал.
Он дважды постучал в дверь деревянной хижины – очень аккуратной хижины – и, не получив ответа, шагнул через порог.
Сайлас Уикли, который сидел за столом и писал, резко обернулся и зарычал:
– Как ты посмела войти ко мне в… – но тут же замолчал, увидев Гранта. Он явно был уверен, что незваный гость – его жена.
– Кто вы такой? – грубо крикнул Сайлас. – Если вы журналист, то знайте, что наглость не окупается. Здесь частное владение, и вы нарушили его границы.
– Я – инспектор уголовного розыска Скотленд-Ярда Грант, – произнес Грант, наблюдая, как будет воспринято это известие.
Через минуту-две нижняя челюсть Сайласа вернулась на свое место, и ему удалось выговорить:
– А что вам надо, осмелюсь спросить?
Это была неубедительная попытка проявить свирепость, и она не удалась.
Грант произнес свою дежурную фразу о расследовании исчезновения Лесли Сирла и об опросе всех, кто был знаком с ним. При этом той долей своего мозга, которая не была занята произнесением этой формулы, Грант отметил, что чернила на рукописи, над которой трудился Уикли, не только высохли, но и потемнели. Вчерашние чернила. Сегодня утром Уикли не написал ни строчки, хотя время уже перевалило за полдень.
При упоминании Лесли Сирла Уикли разразился филиппикой против богатеньких дилетантов, которую Грант, зная о доходах Уикли и видя, сколь велики результаты его работы сегодня утром, счел неуместной. Он прервал Сайласа вопросом, что тот делал вечером в среду.
– А если я не захочу вам отвечать?
– Я сделаю отметку о вашем отказе и уйду.
Уикли это не понравилось, и он пробормотал что-то насчет того, что полиция изводит его.
– Я только прошу вашего содействия как гражданина, и все, – заметил Грант. – Я уже сказал, ваше право – отказаться содействовать.
Сайлас, сердито надувшись, заявил, что в среду вечером после ужина он писал, и писал всю ночь.
– Свидетели этому есть? – спросил Грант, не деликатничая с Сайласом.
– Конечно. Моя жена.
– Она находилась здесь, с вами?
– Нет, конечно нет. Она находилась в доме.
– Значит, вы были здесь один?
– Да.
– Благодарю вас и до свидания, – проговорил Грант и вышел из хижины, захлопнув за собой дверь.
Воздух снаружи был освежающе сладким. Однако даже кислый запах молока, которое срыгнул младенец, и сохнущих нестираных пеленок, висевший в доме, был ничто, по мнению Гранта, по сравнению с духом прокисшей человеческой натуры, наполнявшим рабочую комнату Сайласа Уикли. Идя обратно к дому, Грант пытался твердить себе, что этим безнадежно извращенным мозгом созданы «шедевры» современной английской литературы. Но эта мысль не утешала. Грант не стал заходить в дом, в котором не находилось места радости и откуда доносилось торопливое звяканье кастрюль (подходящий аккомпанемент, не удержался от сарказма Грант), сообщавшее о том, что хозяйка дома занята. Обойдя дом сбоку, Грант направился к калитке. Тут к нему приблизился Фредди.
– Хелло, Фредди, – проговорил Грант, жалея скучающего малыша.
– Хелло, – без всякого энтузиазма отозвался Фредди.
– Что, более увлекательной игры, чем бросать камешки в дверь, не нашел?
– Нет, – ответил Фредди.
– А может, найдется, если поглядеть вокруг?
– Нет, – холодно повторил Фредди, словно объявляя окончательное решение.
Грант постоял минутку, разглядывая ребенка.
– Никто никогда не усомнится в том, кто твой отец, Фредерик, – сказал Грант и пошел вверх по проулку, туда, где он оставил машину.
Именно по этому проулку пошел в среду вечером Лесли Сирл, распрощавшись с компанией на деревенской улице. Он прошел мимо дома Уикли, направляясь туда, где в стенке был перелаз, который вел в первое поле, лежащее между деревней и излучиной реки.
По крайней мере, считалось, что он пошел туда.
Он мог пройти по проулку позади деревни и снова выйти на улицу. Но это было маловероятно. В деревне Сирла больше не видели. Он ушел в темноту проулка и исчез.
«Немного сумасшедший», – сказал Таллис о Сайласе Уикли. Однако Сайлас Уикли не показался Гранту сумасшедшим. Садист – возможно. Почти наверняка одержим манией величия. Человек, больной извращенным тщеславием. Но по-настоящему сумасшедший – нет.
А может, психиатр решил бы иначе?
Один из самых известных в стране психиатров однажды сказал Гранту, что написать книгу – значит выдать себя. (Кто-то еще сказал то же самое более остроумно и сжато, но сейчас Грант не мог припомнить, кто именно.) Каждая строчка разоблачает автора, заявил психиатр. Интересно, подумал Грант, что бы он сказал, прочитав какое-нибудь из злобных излияний Сайласа Уикли? Что это выплескивается наружу мелочность ума или что это просто брожение тщеславия? Или что это признание в безумии?
Грант подумал было вернуться в «Лебедь» и позвонить оттуда в полицейский участок Уикхема, но «Лебедь» сейчас, вероятно, уже открылся, так что телефонный разговор не будет конфиденциальным. Грант решил поехать поесть в Уикхем. Там он сможет не спеша поговорить с инспектором Роджерсом и узнать, нет ли новостей из Центра.
В Уикхеме Грант обнаружил, что высшие чины полицейского участка готовятся удалиться, чтобы в покое провести уик-энд, а чины более низких рангов готовятся к еженедельным субботним развлечениям. Роджерс мало что сказал – он вообще был неразговорчив, да и сообщить ему было нечего. По Уикхему ходят слухи об исчезновении Сирла, особенно теперь, когда газеты сделали из этого сенсацию. Но никто не пришел и не заявил, что видел его.
– Даже никакой псих не пришел признаваться в убийстве, – бесстрастно заявил Роджерс.
– Ну, это уже приятно, – отозвался Грант.
– Придет, придет, – утешил его Роджерс и пригласил Гранта к себе домой на ланч.
Однако Грант предпочел поесть в отеле.
Он сидел в столовой «Белого оленя» и ел простой, но обильный ланч, который поставили перед ним, когда доносившаяся из кухни по радио музыка прервалась и раздался голос диктора, сопровождаемый стуком кастаньет и звучавший оттого странно урбанистически.
– Перед новостями послушайте обращение полиции. Того, кто в среду вечером посадил к себе в машину молодого человека на шоссе между Уикхемом и Кроумом, в Орфордшире
