Читаем без скачивания Коллектор - Сергей Соколов

— А и славно, любезный, приступим потихоньку.

Старикашка вдохновенно пробежался пальцами по клавиатуре пульта. Активированный ультразвуковой томограф принялся обрабатывать поверхность безжизненного тела, постепенно расширяя задействованную площадь. За то время, когда томограф прошелся по каждому квадратному миллиметру, хирурги успели выпить хорошего заварного кофе, обсудить статью в издании, которое оба признавали за научное. Получив от компьютера, руководившего движениями томографа, подтверждение о том, что обработка закончена, младший из хирургов пристегнул к предплечьям управляющие устройства, и включил ножи-манипуляторы. Бесконечно острые силовые лезвия под квалифицированным руководством человека разрезали кожу пациента в нескольких местах. Затем, сменив насадки с ножей на зажимы, хирург аккуратно стянул кожу со всей поверхности тела.

— А теперь срочно шкуру в криобокс, и пусть не ждут команды, а подключают жизнеобеспечение немедленно, а то заказчик нас самих обещал освежевать, если что. Не забываем об этом, прошу вас.

— Профессор, все уже сделано, мои люди отлично натренированы.

— Так ведь и заказ не из обычных, нужно проявить все, на что мы способны. Продолжаем.

Через несколько часов скелет и мышечные ткани были подогнаны к заданным параметрам, где-то путем наращивания кости и мягких тканей имплантантами, а где-то наоборот, обрезания и последующего сращивания. Череп работали отдельно, вдвоем. Все действия подробно фиксировались, чтобы в последствии восстановление прошло абсолютно точно. Ведущий хирург устало откинулся на сидении и произнес, обращаясь к своему ассистенту:

— Все, надо прерваться минут на десять, а потом вставим в него фильтр, кровяной имитатор и зашьем обратно в кожаный мешок. Как, кстати, он себя чувствует?

— У пациента все параметры в норме, такой живучий, что и без кардиостимулятора мог бы обойтись.

— Ага, и вообще без наркоза!

Оба врача одновременно засмеялись.

Операция подходила к концу. Снятый с недавно освежеванного клона, выращенного по ускоренной и предельно упрощенной методике кожный покров, соответствующий другому телу инкогнито, профессор лично стал постепенно приращивать к темно-красному, испещренному прожилками и мышцами туловищу и голове. Периодически хирург останавливался и обрабатывал антигистаминным средством в виде поверхностной пленки ближайший сектор, подлежащий сращиванию. Вот последний разрез был заварен и отшлифован. Хирург с довольным видом отстегнул управляющие устройства, и бросил взгляд на монитор, который информировал об общем состоянии субъекта операции. Все находилось в допустимых пределах, реакции отторжения тканей пока не началось.

— Наш двуликий еще часов на десять останется в капсуле, так что необходим толковый дежурный-реаниматолог, на всякий случай. Желательно, из своих.

— Есть такой у меня, профессор.

— Эта конспирация мне начинает надоедать, постоянно какие-то проблемы с персоналом, одних допускают, других нет. Сложно работать в таких условиях.

— Абсолютно с вами согласен. Ну что же, наша часть выполнена, передаем тело к психиатрам?

— Да, оформляйте…

Мутная пелена никак не хотела спадать с глаз. Я напрягся и раскрыл глаза как можно шире. Не помогло. От усилия, затраченного на шевеление веками, все тело окутала волна резкой, жесткой боли. Я стал погружаться обратно в небытие, но меня остановил резкий голос:

— Ты куда собрался, Клаус? Хватит расслабляться, времени в обрез, мясники, как всегда, проковырялись с тобой на сутки дольше, шкура новая, видите ли, не приживалась. Бред.

Раздались шаги, голос приближался. Вдруг я почувствовал резкий удар по щеке, а сразу за этим — как по моему лицу потекли струи воды. Ладонь схватила меня за подбородок и стала немилосердно трясти. Пелена перед глазами расступалась все быстрее, наконец, я стал различать сидевшего рядом со мной человека.

— Ге…!

— Никаких имен, парень! — быстро перебил меня Георгий Штейн, мой отец. «Отец? Мой отец — Мориц Фурье, а я — Клаус Фурье. Я?» — сердце забилось все сильнее и сильнее, выпрыгивая из груди.

— Стоп, следи за своими мыслями. Твоя первая мысль — настоящая, вторая — имплантированная. Знаю по своему опыту. Разобрался?

Я молча лежал минут десять, потом произнес:

— Да, я разобрался.

— Вот и хорошо, а теперь — вперёд!

Георгий сдернул с меня тонкое одеяло и хорошенько дернул за обе руки, приподняв над кроватью и поставив на ноги. Я подавился собственным стоном, содрогнувшись как от электрического удара. Но мой папа, бессердечный, как пень, даже ухом не пошевелил и потащил меня на выход. Соседнее помещение оказалось длинным коридором, совершенно безлюдным.

— Ну, ходить мы научились. А теперь — побежали.

Держа меня за шиворот, Георгий начал набирать обороты, ускоряясь. Из моих глаз текли слезы, сердце гоняло кровь неровными толчками, то и дело сбиваясь. Отец продолжал бег, перехватив меня за рукав. Коридор казался бесконечным, мы бежали и бежали, не останавливаясь на секунду. Прошли как будто сотни часов невозможного мучения, но вот мне почему-то показалось, что боль начинает утихать. Я прислушался к своим ощущениям и понял, что не ошибся. Боль стремительно уходила как будто в воронку, все быстрее и быстрее, и в какой-то момент ушла вся без остатка. Мы остановились, я дышал, как загнанная лошадь, а отец, старше меня примерно на двадцать лет, только улыбался, глядя на своего скрюченного и задыхающегося отпрыска.

— Неприятные ощущения, правда? При такой обширной пересадке даже самые лучшие хирурги и их компьютеры обязательно допускают незначительные ошибки, твоей нервной системе это не нравится. Если бы ты продолжал валяться в постели, то пришел бы в себя только через десять дней минимум, и все это время скрипел зубами от боли.

Мы вернулись в палату, а там Георгий подвел меня к небольшому зеркалу, встроенному в санблок и ткнул пальцем в отражение абсолютно незнакомой помятой физиономии человека лет тридцати, носатой и немилосердно веснушчатой. В общем — ничего, жить с таким лицом можно. Неприятными показались только глаза, маленькие, неопределенного мутно-серого цвета. Я отошел от зеркала и собрался вывалить кучу вопросов моему отцу, но он меня опередил:

— Не надо никаких разговоров. Все, что тебе нужно, ты найдешь вот здесь, — в мои руки перешла планшетка с пломбами на клавиатуре управления. — Ты должен ознакомиться с этой информацией. В основе своей это данные по твоему оригиналу, и все это и многое другое заложено тебе в память. Стань Клаусом Фурье. Для этого нужно осознать привнесенную биографию и воспоминания и добиться бессознательных реакций. Так же запомни описанный порядок связи, расписание и метод шифрования сообщений — все это есть в файлах. Пломбы настроены на тебя, после того, как ты активируешь планшет, в твоем распоряжении будет два часа. Очень важно следующее — вся операция рассчитана максимум на два месяца. После этого начинает происходить аутоиммунная реакция, и ты заживо сгниешь, твой организм начнет отторгать имплантанты и кожный покров. Через два месяца необходимо будет успешно закончить операцию и вернуться в эту клинику для восстановления.

— Первый раз об этом слышу, что за…

— Поздно переживать, теперь у тебя только три варианта, и два из них различаются всего лишь способом ухода из жизни. Их мы не рассматриваем. Остается один. Я зайду за тобой через два часа.

— Но если это вообще не та компания, пустышка…

— Не пустышка, теперь я могу говорить абсолютно уверенно — это те самые, нужные нам типы.

«Повезло с папашей» — подумал я.

От вокзала маршрутка доехала только до конечной станции в Патрае, и мне пришлось еще поспрашивать окружающих на предмет местонахождения офиса компании «Восточная транспортная база». Адрес я знал, а один из прохожих объяснил, как туда дойти. По местному календарю на дворе наступала поздняя осень, и несильный, но ни на секунду не ослабевающий ветерок заставил меня застегнуть легкую куртку, которую я, как оказалось, очень предусмотрительно захватил с собой. Часовая пешая прогулка с огромным вещмешком за плечами вышибла из меня пот, но я испытал и определенное удовольствие, которое не испортил и начавший накрапывать с небес дождик. Крупные редкие капли шлепали по тротуару, разгоняя многочисленных пешеходов. Я продвигался вперед, натянув капюшон по самые глаза, и вскоре оказался практически в одиночестве на улицах. Под затянутыми зеленоватыми тучами небесами массивные прямоугольные здания с затемненными стеклянными фасадами, которые определяли внешность города, казалось, в любой момент соскользнут со своих фундаментов, под напором дождевых струй, и начнут скатываться вниз по улицам, к гавани.

Греки, появившиеся на Оливе первыми, выбирали всегда очень хорошие места для проживания, и этот город не являлся исключением. Однако, Патрай, являющийся основным портом восточного побережья, соединяющим транспортной цепочкой два континента планеты, за триста лет утратил многое, полученное от своих отцов-основателей. В отличие от виданных мной ранее греческих анклавов, тут не осталось ни следа от так любимой кучерявыми жуликами праздности, воплощенной в архитектуре. Предельная функциональность зданий намекала на определенное участие расы нугенов в строительном бизнесе. И все равно город выглядел достойно, без явных трущоб и промышленных зон. Даже на улицах, непосредственно примыкающих к портовым территориям, не лежало отпечатка рабочего ботинка грузчика. Исходя из объяснений прохожего, контора моего работодателя помещалась как раз где-то тут.