Читаем без скачивания Новый год плюс Бесконечность - Сергей Челяев

— Дело не в словах или крепости выражений, — мягко, но настойчиво сказал Пьер. Обойдя нужник, он осторожно заглянул за угол.

Арлекин Арчибальд, он же в этом мире — младший дознаватель Арунас, стоял со скрещенными на груди руками, привалившись к ветхой задней стене помещичьего нужника, с видом пифии, вещающей во храме. Изредка он прикладывал ко рту запястье и издавал те самые булькающие кишечные звуки, что Пьер слышал еще минуту назад. Делал он это, очевидно, не столько в конспиративных целях, сколько для собственного удовольствия. Пьер, он же дознаватель средней руки Пятрас, легонько похлопал напарника по плечу и укоризненно покачал головой.

— Полагаю, Затейник, твоя фантазия еще пригодится. И, боюсь, по гораздо более серьезному поводу, нежели склонность к эпатажу и дешевым розыгрышам.

— Я ж разве спорю, — согласился Арчибальд. — Ну, хозяина-то я не упущу, а вот ты хорошенько присмотри за паном. Этот Браславский откровенно валяет дурака. И еще вдобавок чего-то очень боится.

— Ты слушал их разговор?

Арлекин нетерпеливо мотнул головой.

— И не только. Я смотрел, как он ел курицу.

— Да? — без тени улыбки, а, напротив, очень серьезно спросил Пьер. — И что же ты там разглядел, с этой курицей?

— Он ее ел как замороженный, — задумчиво сказал Арчи. — Ты когда-нибудь ел курицу, не разбирая, все подряд, и ни разу не повернув кости в руках?

— Может быть, что и ел, — неуверенно ответил Пьер. — Когда очень голоден был.

— Судя по тому, сколько этот пан употребил внутрь всяческой снеди, тут о голоде не может быть и речи. Разве что о страхе. Когда только из-за него так и жрешь…

Он легким, почти танцующим движением перемахнул через высокий сугроб и шутовски отдал честь напарнику.

— Ну, что, пошли, Искусник?

— Меня зовут Пятрас Цвилинга, — строго сказал Пьер. — И я выше тебя чином. Заруби себе это на носу, младший дознаватель.

И, не дожидаясь ответа, он зашагал в избу.

Младший дознаватель Арунас Шмуц захохотал, хлопнул себя по ляжкам и вприпрыжку кинулся догонять доброго товарища по государственной службе.

— Впервые это случилось восемь лет назад. Тогда один здешний пан, из обедневших мелкопоместных дворян, бросил вызов оборотню. Он во всеуслышание, при всем честном народе, пообещал содрать с него шкуру и повесить на дверях старой часовни.

Пан Митяй задумчиво чертил пальцем в пивной лужице. Вадим сидел напротив, прямой и строгий, весь воплощенное внимание. Дубовая столешница была уже очищена от объедков, рыбьих костей и прочих следов давешней трапезы. К домашнему самогону из местных желтых слив, что «никак не меньше чем с полкулака будут», ни тот ни другой не притронулись. А что касаемо пива, то старший дознаватель Секунда в бытность свою, наверное, пивал хмельного ячменного напитка и посвежее, и поядреней.

— Оборотень, значит, узнал о том. Уж не знаю как. Теперь думаю, в те поры прибегал он в наши Бравицы из лесу. Яко волк зловещий.

— Или же человек, живущий по соседству, — прибавил дознаватель. — Если только не в самой твоей деревушке.

— Может, что и так, — покачал головой мрачный помещик. — Кому ж знать… Тогда дело тоже было аккурат под Рождество; дети бегали под окнами, колядовали. Пан же собирался на охоту за оборотнем, при этом шумел много, ругался и грозился. А на третий день, уж после того, как пан вернулся, бесцельно проплутав по лесам да заброшенным озинам, оборотень его и убил.

— Как убил, сказывали? — тихо спросил Вадим.

— Известно как… — вздохнул Браславский. — Изодрал всего в кровавые лохмотья и повесил бездыханное тело на дверях часовни. Той самой. Дети поутру пошли на каток, увидали и в страхе разбежались. Рассказали по домам родителям… Потом и взрослые собрались, убрали тело, схоронили бедолагу. Так и кончил свою жизнь окаянный пан. Даже имени его потом не упомнили в деревне.

— Что ж так приговорили — к окаянству-то? Он ведь безвинная жертва? — спросил Вадим.

Он знал в общих чертах эту историю, но не понимал связи былого преступления с нынешними делами в деревне. И очень хотел повидать ту девушку, что сидела сейчас в заброшенной часовне, дрожа от холода и страха. А, может, и от ярости, подумал Вадим. Ведь вырвалась она как-то из волчиных когтей! Сильное и страшное чувство, эта ярость. Чувство, которое почти всегда ведет к безумству и крови. Но ярость человеческую при желании и умении подчас возможно использовать, если только ты сильнее духом и выдержка у тебя крепче. С оборотнем же дело может пойти совсем иначе. Ну, что ж, посмотрим!

— Он-то — да. Безвинная, — кивнул помещик. — Да только с тех пор оборотень всегда приходит сюда на святках. Мстить, значит, что ли. Не было еще случая, чтоб не пришел. Убивает и уходит.

— Понятно, — крякнул Вадим. — Только чего ж с больной головы на здоровую валить? Людей дерет оборотень, ему и ответ держать. А тот пан хотел вроде как лучше. Кто ж знал, что ваш оборотень так разозлится, что теперь каждый год приходит мстить роду человеческому? Да еще и после самого радостного Христова праздника?

— Это верно, — согласился Браславский. — Но так уж устроены селяне: коли недоброму соседу напакостить не можешь, так хоть своей жене трепку задать…

— И в городе так, — вздохнул дознаватель. — А вот что ты скрываешь важного свидетеля, вместо того чтобы… Ладно, у меня своя голова на плечах есть. Тебе только удивляюсь, пан Митяй, это ж подсудное дело.

Затем Вадим некоторое время молчал, размышляя над услышанным от помещика. После чего, не поднимая глаз, тихо спросил:

— Весточку в монастырь ты отправлял?

Браславский вновь побледнел страшно, лицо его вмиг закаменело.

— Ну? — повторил дознаватель, но без нажима, даже с каким-то безразличием. И это безразличие красноречиво говорило Браславскому: знает…

— Я.

— Зачем не послал за дознавателями? На монахов больше понадеялся? Все равно ведь слух уже прошел, что один человек спасся и где-то скрывается.

— Из-за Марыси.

— Той женщины, что прячется теперь в часовне? Это — она?

Помещик кивнул.

— Кем она тебе приходится? — поднял, на него глаза дознаватель. — Родня? Любовница?

— Дальняя родственница, — с трудом выговорил Браславский, сглотнув слюну.

— Зачем она пришла в часовню?

— Все равно ей бы конец был… Зверь, так или иначе, достал бы ее вдругорядь. На нее пал выбор, — глухо ответил помещик.

— Выбор? — брови дознавателя чуть приподнялись. — Чей выбор?

— Оборотня, — пожал плечами Браславский.

— Он что, сам ей об этом сказал? — в пристальном взгляде дознавателя не было и тени иронии.