Читаем без скачивания Тень берсерка - Валерий Смирнов

Напоследок майор Саенко долго жал мою руку и кололся — с первых минут нашего невольного знакомства он был уверен в моей невиновности. И теперь я могу приходить к нему запросто в гости, потому как нечасто встретишь в наши дни такого культурного человека.

Я прекрасно осознавал, отчего майор так активно зазывает меня к себе не на очередной допрос. Волнуется, как бы мою издерганную нервную систему не поразил тот самый склероз, и я не отбыл из Косятина восвояси, начисто позабыв о доблестной работе милиции.

Пришлось откровенно признаться майору: у меня есть твердая надежда, что его профессионализм будет отмечен руководством по достоинству. С моей точки зрения, майор вполне достоин даже самой распространенной ментовской премии в виде наручных часов. Пусть, как говорится, счастливые этих самых часов не наблюдают, но на другие виды премии фантазии руководства органов никогда не распространялись.

Выйдя из райотдела на свежий морозный воздух, не без удовольствия иду по заснеженным улицам, отмечая исчезновение наружного наблюдения. Это не означает, что я отныне могу гулять сам по себе, подобно киплинговскому коту. Просто люди Рябова работают гораздо профессиональнее, чем доморощенные косятинские топтуны. Мне не раз приходилось в этом убеждаться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Время траура наступало на нас, приобретая довольно отчетливые очертания грядущей трагедии. И для меня, и, в частности, для Красной Шапочки. В связи со скоропостижной выпиской доблестного ветерана Чекушина, который с завтрашнего дня займет мое сегодняшнее место. Тогда прощай свободное хождение в ветеранскую койку, ну а о том, что мы с Аленушкой сможем в присутствии дедушки перебазироваться на ее скрипучую кровать, думать не приходится. По нескольким причинам.

Во-первых, расшатанная моими командировочными предшественниками кровать скрипит более противным тембром, чем голос следователя Маркушевского, что отрицательно сказывается на и без того измученной нервной системе. А во-вторых, сильно подозреваю: отставник Евсеевич вряд ли будет доволен таким зрелищем, хотя многим людям оно по душе. Но Чекушин наверняка не станет умиляться-сюсюкать: как стремительно бежит время, воспитывающее детей надежней родителей. Ой, до чего быстро выросла моя внученька, Аленушка ненаглядная, кажется, еще вчера в пасочки игралась, а сегодня такие пирамидки выстраивает...

Похоже, и Красная Шапочка не безмерно счастлива от предстоящей перспективы. Уверен, гонять на лыжах в обществе дедушки ей нравится гораздо меньше, чем скакать верхом, упершись ладонями в мои плечи. Несмотря на широко разрекламированное равноправие между мужчиной и женщиной, Аленушка предпочитает быть хозяйкой положения и посматривать на меня сверху вниз, изредка чересчур широко раскрывая глаза.

Чтобы поддержать идеи равноправия, одновременно доказывая наличие пресловутого мужского достоинства, мне пришлось побеспокоить Красную Шапочку, а затем продолжать приносить ей радость в той позе, на которую только и способен серый волк.

Нет, не зря мы отдаем предпочтение дедушкиной койке. Аленушка постоянно издает весьма красноречивые звуки, добавься к ним аккомпанемент ее кровати — и это станет самой настоящей шумовой помехой в любовной симфонии.

Видимо, гены старого бойца Чекушина сказываются на поведении внучки, держащейся донельзя по-военному. Красная Шапочка вцепилась зубками в наволочку, как в горло врагу, вдобавок лупит кулачком левой руки простыню, одновременно то накатываясь бедрами вперед, то отступая на намеченные природой позиции. При этом умудряется издавать какие-то воинственные междометия, переходящие в яростные вопли, лишний раз подтверждающие поэтическое откровение: есть упоение в бою, да еще какое.

Только вот опыт, позволяющий соразмерять силы, приходит к бойцам с годами, несмотря на кажущуюся спорность подобного вывода. И когда обессилевшая Аленушка угомонилась, доверчиво заснула на моей груди, прижавшись к моему самому старому, лет двадцать назад заросшему шраму, я впервые за все это время не смог позволить себе роскоши ответить ей взаимностью.

Кто в этом виновен? Конечно же, Рябов. Вместо того чтобы дать возможность руководству отдохнуть после бессонной ночи и двух допросов, Сережа перехватил меня неподалеку от отеля, и мечты о хотя бы кратковременном сне стали улетучиваться с невероятной скоростью. И сейчас, пожалуй, впервые за долгие годы нашей совместной деятельности вызывает раздражение метод работы, который много лет я навязывал тогда еще просто начальнику собственной охраны Рябову. Вот отчего, вместо того чтобы расслабиться, подобно Красной Шапочке, смотрю в нуждающийся в срочной перетирке потолок номера отеля и анализирую беседу с коммерческим директором фирмы. При этом самым естественным образом приходится брать в расчет догадки, возникшие в райотделе.

Когда мы с Рябовым бродили у кромки заснеженного леса, свежий морозный воздух стал его союзником. Мне больше всего хотелось вернуться в «Метелицу», нырнуть под окутывающее теплом одеяло, соснуть минут четыреста, а потом позволить Аленушке сделать почти то же самое в начале первого раунда нашего бурного свидания.

Вместо Красной Шапочки меня принялся возбуждать Рябов. Как сейчас понимаю, Сережа вел себя довольно активно лишь затем, чтобы я продолжал пребывать в состоянии грогги, не помышляя об атаке. Все верно, Рябов, лучшей защиты не придумано, ты сам об этом сказал. Только в другом контексте, когда я не стал оздоровляться озоном до полной одури, а прикурил «Пэлл-Мэлл».

Сережа отчего-то не стал морщиться по поводу пассивного курения на свежем воздухе, а затем не терпящим возражений тоном выдал:

— В нашем случае лучшая защита — не нападение. А выдержка.

— То есть? — спросил я, понимая, к чему клонит Рябов, откровенно зевнул и доверительно поведал: — Мне эти игрушки начинают надоедать. Когда со мной играют — это одно, но если в процессе игры начинается руководство...

— Все, — решительно прервал меня начальник службы безопасности. — Ты начинаешь отходить от первоначального варианта.

— А ты, бедный, не знаешь, в нашем деле — сплошные встречные планы. Из-за непредвиденных обстоятельств.

— Я тебя знаю. Удивляюсь, как выдержал. Не заявился... Так сказать, лично поучаствовать...

— Чему ты удивляешься? — держусь не менее искренне, чем во время допроса. — Мы же договорились. А еще рассказываешь: «Я тебя знаю»...

Тень иронии скользнула по лицу Сережи. Я не без удовольствия вспомнил, как нынешней ночью вместо того, чтобы шастать возле всяких сказочных сокровищ, наплевал на личное благополучие и спасал девушку от ночных страхов в отеле, пропитанном ужасом от недавнего убийства.

— Ну раз выдержал, — рассудил Рябов, — значит, у тебя была причина. Веская. Иначе пошла бы карусель. Я и так удивляюсь...

— Я тоже, — решительно прерываю воспитательную часть беседы, во время которой Сережа обязательно начнет строить намеки: кстати, как тебе спалось, пока ребята любовались архитектурой?

— Вот теперь я не удивляюсь, — подтвердил мою мысль Сережа. — Теперь я волнуюсь... Да, как она?

— Кто?

— Девочка на лыжах.

— Лучше, чем на коньках, — решительно отрезаю возможное проявление дальнейшего любопытства. — Тебя это взволновало?

— Нет, твое поведение, — безмятежно улыбнулся Рябов.

— Значит, так, господин Рябов, мне стало надоедать...

— Вот-вот, — обрадовался коммерческий директор. — Этого и боюсь.

— Ну да, — говорю с легким раздражением. — Ты же меня знаешь.

— Знаю, — упрямо повторил Сережа. — Наверняка решил действовать иначе. Сейчас такое может начаться! Тебе уже плевать на игру...

— То, что я игрок — это вы все вызубрили. Но в данном случае я не игрок. Болван из преферанса, не более того. Ничего, ребята, я вам устрою сдачу с двумя тузами в прикупе. На мизере, само собой!

— Поэтому я тебя и встретил.

— Сережа, ты давай кончай эти рассказы типа: мы с тобою в бане повстречались, оттого что не было воды. Я уже с одним в баньке встречался... А ты еще постоянно рассказываешь, как меня изучил.

— Ну ясно, — спокойно заметил Рябов, — сейчас пойдет заваруха. Любыми методами. Косятин — городок маленький, ты уже все взвесил. Лишь бы самомнение не страдало. А что? Люди Челнока получают хорошее подкрепление. Киногруппа опять же расширяется. Сильнее, чем когда «Войну и мир» фотографировали. Человек пятьсот у тебя будет. Захватишь городишко быстрее, чем Наполеон Москву. Возьмешь спецхран. А как уходить будешь? Как положено. Духовой оркестр вдоль дороги. Ты — в головной машине. Пусть холодно, но стекло опустишь. Высунешь руку. Все пальцы согнуты. Кроме среднего. Красиво...

— Ну да. А Грифон, привязанный к колеснице триумфатора? — глушу резкое желание размять застоявшиеся мышцы.