Читаем без скачивания Замкнутые на себя - Саша Суздать

Флаэсина летела вдоль берега озера, на воды которого можно было взглянуть с левого борта, а с правого тянулся непрерывный лес. Землю уже тронула весна и кое-где чистота снега нарушалась тёмными проталинами. В солнечный день воздух прогревался, и где-нибудь в закутке становилось тепло, но на открытом месте ещё тянуло холодом, напоминая, что всему своё время. На озере льда совсем не осталось, а деревья с южной стороны утратили свою белизну, чернея провалами.

Элайни надоело сидеть взаперти и она, вместе с Алидой, вышла на палубу, взглянуть с высоты на окружающий мир. Солнце уже приподнялось, и сверху земля казалась не такой, какой была на самом деле. Она тянулась к тёплым лучам, выпячивая наружу неприглядную оболочку, как перед актом рождения сдерживая рвущуюся наружу новую жизнь.

Озеро кончилось, и флаэсина плыла вдоль речки, пробирающейся между невысокими горками, пока они внезапно не раздвинулись, открывая вид на равнину, заросшую лесом.

— Что это? — спросила Элайни, вглядываясь вдаль.

— Сейчас увидим, — сказал Сергей, улыбаясь, направляя флаэсину на «что это». Через некоторое время Сергей завис флаэсиной над зданием, которое Элайни удивлённо рассматривала во все глаза.

— Это же наш дом! — воскликнула Элайни, поражаясь несомненному сходству здания с королевской резиденцией Страны Фрей. Застеклённый купол центральной части здания заканчивался шпилем, на котором красовался флюгер с летающим зверем, не оставлял никаких сомнений в похожести. Элайни рассмотрела зверя на флюгере и удивилась — это был глей. Вспоминая, она ещё больше удивилась — у неё дома на шпиле такой же зверь. Просто раньше данное обстоятельство почему-то не бросалось в глаза.

— Да, это наш дом, — сказал Сергей, опуская флаэсину рядом с парадной лестницей.

Постороннему наблюдателю было бы странно видеть, как по роскошной, белоснежной лестнице, полукругом сужающейся наверх, идут оборванные люди, но посторонних не было, а тот, что был, незаметный даже Сергею, наблюдая за ними, подумал с сожалением: «Я также бы смог», — и если бы кто увидел его лицо, которого не было, то не мог не заметить след от слезы, скатившейся вниз.

Для Элайни, поднявшейся в здание, всё было знакомо до мелочей. Она зашла в свою комнату, узнавая, прошла в огромный зал заседаний, длинный церемониальный зал, столовую, библиотеку. Она поразила Элайни ещё больше, чем само здание — на полках, в том же порядке, что у неё дома, стояли книги, живые, которые можно взять в руки, открыть и читать.

Она зашла в ванную и, открыв кран, с удивлением увидела текущую воду. На крючке висел розовый халат, такой же, какой она носила на Земле, в квартире Сергея.

— Уходите, — сказала Элайни, — я приму ванну.

С этими словами она вытолкнула за дверь Сергея и Алиду, которая всё время молчала, так как попала в сказку, представить которую она не могла даже в самом красивом сне. Через какое-то мгновение Элайни приоткрыла дверь и выбросила наружу свои обноски.

Репликация седьмая. Харом

Харом ощутил беспокойство. Несколько сот симпот, рассыпанных по Глаурии всегда доставляли ему беспокойство. Не то, что сердце планеты, медленное и неотвратимое, с которым он, Харом, синхронизировал остальные симпоты, чувствуя его биения, вплетающиеся в шорох Вселенной, сложенный из миллиардов мелодий всего, что там существует. В этом шорохе растворялась его боль, которую он не желал стереть, но и терпеть иногда было невыносимо. Он, один из Созидателей, могущий движением верхних симпот всё изменить одной только мыслью; он, чьего желания достаточно, чтобы зажечь или потушить галактику, не смог одного — заставить Фатенот полюбить его.

Беспокойство, отвлекающее Харома, было связано с дворцом Фатенот и он бросил туда несколько лишних симпот, чтобы проверить всё досконально. Дикари, которые посетили дворец, уже убрались, и пришлось исправить всё, что они поломали. Харом не собирался их наказывать, такое действие было лишнее: нельзя наказывать не созревших.

Всё было нормально, а беспокойство не проходило. Харом изменил димензиальность[16] симпот и увидел, что пропустил — исчез сосуд, заключённый в экранирующий шар. Шар и сосуд — тьфу, мелочь, на которую не стоило тратить время и пространство, но вся суть сосуда состояла в его содержании. Всякое общество не без урода, а Созидатели — что те же люди. Нашёлся тот, который решил быть Богом. Богом над всем.

Иногда бывает совсем нетерпимо, как сейчас Харому, тогда стоит рассыпаться, чтобы всё забыть и собраться через пятьдесят гигапрасеков новым Созидателем. Но некоторые заходят так далеко, что такой путь им уже не доступен и получается спонтанный димензиальный сдвиг симпот, который превращает данного Создателя не в Бога, а Дьявола. Его поступки не поддаются никакой логике, непредсказуемые и очень опасные. В сосуде был заключён именно такой, пойманный Харомом сто пятьдесят гигапрасеков назад.

«Обманул сам себя», — подумал Харом. Помещение в замке Фатенот, где находился сосуд, всегда был под его присмотром, но тогда, когда появились два дикари, он переместил симпоту к тому, кто считает себя королём и на мгновение потерял с комнатой связь. Как всегда в жизни, мелочи изменяют ход судьбы, и только милая его сердцу Фатенот могла разобраться в её хитросплетениях, чем выделялась среди остальных.

Анапис сходил за второй штукой, оставленной наверху, в проходе между гор, и притащил её к хижине. Пришлось ему не сладко, но он тащил тяжёлую железяку, надеясь извлечь из неё пользу. Интриговало его то, что железки, внешне одинаковые, весили по-разному: одна была легка, как будто пустая, а вторая имела приличный вес.

— Зачем ты её притащил? — спросила Альмавер, которой не хотелось оставаться одной, но и шлёпать по грязи не улыбалось. Весна ощущалась во всём: в ручейках, возникающих под снегом; в подсыхающей земле на солнцепёке; в зелёных побегах торопливой травы, тянущейся к солнцу.

Анапис, не совсем понимая, куда они попали, больше всего удивлялся тому, что они не встретили здесь людей, но наличие хижины говорило о том, что они здесь есть. Зверей они тоже не видели, если не считать двух огромных летающих белых медведей, похожих на тех, которые летали в той странной стране, куда их забросил рыжий кот.

Внимательно рассмотрев железное устройство, Анапис нашёл прозрачную крышку, под которой было какая-то кнопка. Повозившись немного, он сумел её открыть, и собирался нажать кнопку, как его остановила Альмавер.

— Не смей! — воскликнула она. — Вдруг эта штука сделает какую-нибудь гадость.

Но Анапис от неё отмахнулся и нажал. Железка щёлкнула и их неё что-то выскочило в воздух, увеличиваясь в размерах. Прямо на Анаписа свалился рыжий кот, которого он сразу узнал. Лёжа на холодной земле, Анапис боялся пошевелиться, чтобы не раздражать кота, могущего любого запросто забросить в тартарары. В придачу к коту из железки выскочил юноша, который нагнулся и взял кота на руки.

— Ты в порядке, Хамми? — спросил он.

— Рохо, если ты мне почешешь спину, я не откажусь, — ответил кот, выгибаясь в руках юноши.

— Лучше нам разобраться, куда мы попали, — резонно заметил Рохо, выбросив свои симпоты. Хамми раскинул сеть на всю планету, и увидел до последней цветной искорки знакомый образ Элайни.

— Элайни есть, — сообщил он Рохо, но тот и сам видел. Хамми стал прощупывать другие знакомые образы и с удивлением обнаружил Шерга. «Что он здесь делает?» — подумал Хамми, проверяя дальше. «И Бартазар Блут здесь?» — заметил Хамми.

— Ты должен возвратиться на Гренааль и сообщить Маргине и Мо, что Элайни здесь, — сказал Хамми. Рохо кивнул и спросил: — А где мы?

Хамми раскинул сеть, чтобы проверить свою догадку и сообщил Рохо:

— Скажешь ей, что мы на Глаурии, но тысячу лет назад, — сообщил Хамми.

— Репликация по времени запрещена, — удивлённо сказал Рохо.

— Мы имеем дело с незапланированной репликацией, — сказал Хамми, — так что перемещаться, так или иначе, придётся.

— А ты? — спросил Рохо.

— Я пока останусь здесь, чтобы забрать Элайни, — сказал Хамми.

— А что делать с ними? — спросил Рохо.

— Они сами выбрали свою судьбу, — сказал Хамми, глядя на Анаписа и Альмавер.

Они разошлись: Хамми отправился к озеру, а Рохо к станции репликации. Анапис и Альмавер остались возле хижины, радуясь, что остались живы.

После встречи в том странном дворце с чем-то, что было выше понимания Ерхадина, он ожесточился, был груб с Барриэт, а разговоры с Варевотом по вопросам управления хозяйством в королевстве вызывали в нем тошноту. Да и сам Варевот старался как можно меньше советоваться с королём, а принимал решения сам, на своё усмотрение. Когда Ерхадин отсутствовал, государственная машина работала отлаженным механизмом, а его присутствие вносило сумятицу в хозяйственные дела. Многолюдный зал приёмов во времена появления Ерхадина становился пуст: все старались свои дела решать с рассудительным Варевотом.