И он показал винт.
Затем все удалились. Толстая, сплошь окованная железом дверь тяжело затворилась за ними. Громыхнули замки, и я остался один.
«Где же я нахожусь? Что это за огромная тюрьма в несколько сот или даже несколько тысяч одиночных камер, о которой никогда не слыхал ни я и никто из моих знакомых? Что это за странные мундиры с ключами? Что это за люди?»
На все мысли, толпившиеся у меня в голове, я не мог дать себе никакого ответа. Я поскорее надел наволочку и простыню на постель и умылся с дороги над раковиной, чтобы абсолютная темнота после девяти часов не застала меня врасплох. Затем я стал прислушиваться.
Была полная тишина кругом. Через каждые десять минут по коридору раздавались неспешные шаги, идущие издали.
Клапанчик, закрывавший снаружи маленькое отверстие в моей двери со вставленным в него стеклом, защищенным с моей стороны проволочной сеткой, тихо отодвигался, и там показывался человеческий глаз, наблюдавший за мною с полминуты. Затем круглое окошечко снова закрывалось клапаном и шаги медленно удалялись.
В коридоре часы пробили девять ударов, и в то же мгновение у меня наступила абсолютная темнота. Я ощупью добрался до своей койки, снял казенное неуклюжее платье и башмаки и лег под одеяло.
«Есть ли у меня здесь поблизости товарищи? — спрашивал я сам себя. — Теперь в темноте меня не видно, послушаю везде».
Я надел ощупью башмаки на босые ноги и приложил ухо к той и другой стене. Ни малейшего шороха! Я приложил ухо к полу. И под ним ничего не слышно! Я постучал пальцем в стену над столом. Нет отклика! Я сел на постель и постучал в другую стену, прижав к ней ухо. Опять ничего!
Я полежал еще с полчаса, но желание войти с кем-нибудь в сношения было так велико, что я не мог удержаться и начал слабо выстукивать ногтем по железному стержню, которым моя койка была крепко приделана к стене:
— Кто вы?
И вдруг, откуда-то из глубины камня послышались едва уловимые ответные звуки-удары, из которых сложилось:
— Щепкин, а вы?
— Морозов.
— Политический?
— Да. А вы?
— Тоже[15].
Вдруг форточка вделанная в мою дверь, быстро отворилась. Луч света от свечи упал в мою темную камеру, и за ним показалась чья-то тень. Я быстро спрятал руку под одеяло и притворился крепко спящим. Тень смотрела некоторое время и затем спряталась.
Я прекратил дальнейший разговор в этот вечер и скоро заснул довольно крепко после своей бессонной ночи в дороге, так что пробудился только на рассвете и без обычных кошмаров.
Около семи часов утра форточка моей двери вдруг отворилась. Мне просунули оттуда краюху черного хлеба и спросили:
— Желаете кипятку?
— Куда же взять?
— Можно в миску.
И мне показали на жестяную миску на полке над железными плитами, прикованными к стене и заменявшими мне стул и стол.
— А есть у вас книги для чтения? — спросил я.
— Есть.
— А какие?
— Можно дать каталог.
— Дайте, пожалуйста.
Через четверть часа принесли новенькую тетрадку со вписанными в нее книгами, большую часть которых я уже читал ранее, и кроме того, дали и карандаш с лоскутком бумаги, чтоб я вписал нужные мне заглавия. Я записал недавно переведенные тогда романы Брет Гарта, которых еще не читал, и мне обещали их выдать, один или два, на следующее утро, если они не взяты кем-нибудь другим.
В двенадцать часов мне дали обед из плохого супа и тарелки каши с маслом, затем часа в два подошли к моей дверной фортке с каким-то ящиком вроде кружки для сбора пожертвований и спросили, подставляя его:
— Нет ли каких заявлений прокурору?
— Какому прокурору?
— Окружного суда.
— Но где же я сижу?
Предлагавшие ящик служители замялись.
— Мы спросим господина начальника, — сказали они и удалились.
Через полчаса ко мне пришли снова.
— Вы сидите в Доме предварительного заключения в Петербурге.
— Что это за дом? Я до сих пор не слыхал о его существовании.
— Да он только что окончен постройкой и открыт только несколько дней назад. Вы в нем первый из политических, и потому мы еще не знали, что вам можно говорить и чего нельзя. Нам строго запрещено рассказывать вам о чем-нибудь и велено следить за всем, что вы делаете. В особенности не допускать никакого стука в стены.
Служитель многозначительно взглянул на меня. Я сделал вид, что ничего не понимаю.
Затем в шесть часов вечера мне дали в форточку тарелку супа, того же, что был за обедом, и более форточка не отворялась в этот день.
Чтобы проверить слова надзирателя, я опять постучал ногтем Щепкину и спросил его:
— Вы давно здесь?
— Со вчерашнего вечера.
«Значит, мы с ним действительно первые, обновившие это учреждение», — подумал я.
— Вы знаете, где мы?
— Да, знаю, мне сказали сегодня.
— Это что же за дом?
— Это тюрьма для подследственных, как уголовных, так и политических.
— Значит, это не в ведении Третьего отделения?
— Нет, это в министерстве юстиции.
«Вот тебе и раз! — подумал я. — Я в тюрьме министерства юстиции! А я-то принял ее вчера за большой сумасшедший дом! Ну слава богу, я еще не совсем-то помешанный».
Но наступившая ночь опять захотела убедить меня в противном. Мне привиделось, что я здесь проснулся на своей койке в полном параличе. Я чувствовал все и, казалось, видел всю свою камеру, всю свою обстановку. Я делал страшные усилия, чтоб повернуться на постели, но не мог, я совершенно забыл, как нужно двинуть ногу или руку. Сколько времени я мучился так, не знаю, но вдруг как бы гальванический удар прошел по всему моему телу, и я вновь приобрел власть над своими членами и тут увидел, что в камере моей было совершенно темно, а не полусвет, как казалось в кошмаре.
К утру вновь появилась неотвязчивая идея о моем сумасшествии, но тут принесли мне роман Брет Гарта «Золотоискатели».
О Брет Гарт, Брет Гарт! Ты теперь умер уже много лет назад. Ты не узнал и никогда не узнаешь, что твои произведения спасли от начавшегося сумасшествия одного бедного политического узника в далекой для тебя России. А как бы мне хотелось от всей полноты моего сердца выразить тебе мою глубокую признательность! Едва я принялся за чтение твоего романа с жадностью голодного, не имевшего в своем одиночестве более полугода ни одной книги, как я весь отдался твоим увлекательным образам и так художественно описываемым тобою приключениям! И ужасный надоедливый голос, ежеминутно вторгавшийся во все мои собственные мысли и нашептывавший мне, что я уже сошел с ума, не мог вторгнуться в круг картин твоего воображения, сделавшихся по магической силе печатного слова также и моими собственными.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
