– Я… нет… конечно, но… – забормотал Данвиц, пытаясь повернуться в кресле, чтобы взглянуть Гиммлеру в лицо и понять, какое все это имеет отношение к нему.
Рейхсфюрер, все еще стоя за спинкой кресла, положил руки на плечи Данвица и властным движением удержал его в прежнем положении.
– Тебе выпало великое счастье, – продолжал Гиммлер, – фюрер доверяет тебе. Обманывать его доверие нельзя.
– Я скорее готов умереть… – начал было Данвиц, пытаясь понять, в чем же его подозревают или от чего предостерегают.
– Умереть? – переспросил Гиммлер. В первый раз он заговорил не монотонно-равнодушно, а с какой-то сладострастной усмешкой. – О, умереть – это так просто!..
И вышел наконец из-за кресла, в котором сидел Данвиц, опустился в другое кресло – за столом, положив свои руки на какие-то бумаги.
Абажур настольной лампы скрывал лицо Гиммлера в полутени, однако руки его были теперь освещены хорошо. И Данвиц вспомнил, как, еще будучи школьником, почему-то пугался этих рук. Гиммлер и в ту давнюю пору так же вот обычно клал их перед собой на стол. Они, эти руки, оставались неподвижными, даже когда Гиммлер склонялся над столом или откидывался на спинку стула. Казалось, что эти вялые, неподвижно лежащие руки не принадлежали Гиммлеру. Узкие кисти с длинными пальцами и отчетливо различимыми бледно-голубыми, едва прикрытыми кожей венами походили на муляжи и напоминали Данвицу безжизненные детали разъятого на части манекена.
И все-таки они казались страшными, хотя Данвиц и не отдавал себе отчета почему.
И вот сейчас Гиммлер сидел за столом, привычно положив на него руки и слегка склонив голову к правому плечу. Это была излюбленная его поза. Гиммлер всегда отводил в сторону свои серо-голубые, водянистые глаза, словно опасался, что собеседник, заглянув в них, прочтет его мысли.
– Ты повторишь фюреру все, что написал в письме? – тихо спросил Гиммлер.
Кровь бросилась в лицо Данвицу. Он даже промедлил с ответом, не вполне поняв, о чем его спрашивают, однако успел сделать вывод, что фюрер примет его, примет!
– В своем письме, – продолжал Гиммлер, поблескивая стеклами пенсне, на которые теперь тоже падал свет от настольной лампы, – ты обвиняешь фон Лееба в саботировании указаний фюрера. Повторишь ли это фюреру устно?
Только теперь Данвиц постиг окончательно, о чем спрашивают его.
– Рейхсфюрер! – начал он пылко. – У меня нет доказательств. Но я знаю, что захват Петербурга был непререкаемым желанием фюрера. Он сам сказал мне об этом, удостоив прощального разговора. И позже, в июле, вручая мне награду, которой я не заслужил, фюрер опять напомнил, что, только будучи беспощадными, жестокими к врагу, мы сможем сломить его сопротивление. Выполняя этот завет, мы пробились к Петербургу. Но для чего? Для того, чтобы остановиться в двух шагах от цели? Кто, кроме наших генералов, виноват в этом?!
Данвиц говорил, все более распаляясь. Он уже понял, что лично ему ничто не угрожает, что Гиммлер не только не осуждает его, но как бы даже подбадривает.
– Когда я услышал по радио, – продолжал Данвиц, – что началось решительное наступление на Москву, мне подумалось: значит, намерения фюрера относительно Петербурга изменились, сначала решено захватить Москву. Но Москва и сегодня не взята. Не знаю, насколько близко подошли наши войска к Москве, но улицы Петербурга я лично каждый день видел невооруженным глазом. Так почему же мы не берем этот проклятый город? Почему фон Лееб и его генералы медлят? Я знаю, что вчера войска нашего фронта захватили Тихвин. Но он почти в двухстах километрах от Петербурга! Боюсь, что такие рассредоточенные удары по врагу распыляют наши силы. Собрав все в кулак на одном направлении, хотя бы на участке моего полка – самом близком к Петербургу! – мы могли бы немедленно ворваться в город.
От возбуждения на лбу у Данвица выступил пот.
А Гиммлер молчал. Он-то понимал, что Данвиц говорит глупости, что Петербург не взят до сих пор по иным причинам: никто раньше не мог представить себе такую силу сопротивления русских. Не знает этот Данвиц и о том, что наступление на Тихвин предпринято по воле фюрера, решившего окружить непокорный Петербург еще одним кольцом блокады.
Тем не менее рейхсфюрер ни словом, ни жестом не выказал своего несогласия с тем, что говорил этот самоуверенный оберст-лейтенант, которого он знал еще мальчишкой.
Данвиц расценил молчание Гиммлера как новое поощрение. И совсем закусил удила.
– Я был в штабе фон Лееба по пути сюда, рейхсфюрер! Это – скопище тыловых крыс! Они спокойно жрут французские вина, щеголяют в шинелях с меховыми воротниками и в фуражках с наушниками, в то время как наши солдаты на фронте коченеют от холода! Я уверен, что там больше заботятся о собственном благополучии, чем о выполнении приказов фюрера. И только пытаясь отвести от себя его справедливый гнев, так похваляются захватом какого-то безвестного городишка, этого Тихвина. Но фюреру нужен Петербург!
Гиммлер слушал Данвица по-прежнему молча, чуть сощурившись и слегка покачиваясь в кресле.
«У этого шумного молодого человека, – размышлял он, – совсем нет фактов, которыми можно было бы пополнить досье на фон Лееба. Однако он, несомненно, растравит незаживающую рану в душе фюрера, напомнит, что фюрер оказался лжецом, объявив в начале сентября, что захват Петербурга – дело ближайших дней. Лжецом по вине фон Лееба. По вине Браухича. По вине Гальдера. По вине всех тех генералов, которые заверяли его в начале сентября, что Петербург – это уже „созревший плод“, так же как в конце сентября клялись, что операция „Тайфун“ обеспечена всесторонне и в первой половина октября немецкие войска торжественным маршем пройдут по Красной площади…»
– Ты встретил в штабе фон Лееба своих старых знакомых? – спросил Гиммлер, когда Данвиц тоже умолк на минуту.
– В штабе фон Лееба я никого не знаю, – уверенно ответил тот, но тут же уточнил: – Кроме самого фельдмаршала.
Руки Гиммлера не шелохнулись, голова по-прежнему была склонена к правому плечу, тускло поблескивали стекла пенсне.
– Всегда грустно оказаться в одиночестве, – посочувствовал Гиммлер.
– У меня не было времени грустить, – сказал Данвиц. – Я думал только о вызове в ставку. Пытался узнать, зачем именно меня вызывают. Спрашивал у самого фон Лееба, у полковника Крюгера…
– У кого? – переспросил его Гиммлер.
– У полковника Эрнста Крюгера из ОКХ. Я его знал еще до войны. Он приехал в Псков с каким-то поручением Браухича или Гальдера.
– Было приятно встретить старого друга? – равнодушно полюбопытствовал Гиммлер.
– Да, конечно, – неуверенно ответил Данвиц, стараясь понять, действительно ли интересен этот вопрос рейхсфюреру.
– Ты нашел его изменившимся? – снова спросил Гиммлер.
– Очень!.. Накануне войны он был только майором, а сейчас уже полковник.
– Чины, звания… – задумчиво произнес Гиммлер. – Продвижение по службе, к сожалению, не всегда отражает рост в человеке духа национал-социализма. Ты со мной согласен?
Данвиц внимательно посмотрел на Гиммлера. Сначала на его безжизненные руки, затем на лицо, обращенное к нему вполоборота. И промолчал.
– Тебе не кажется, – снова раздался монотонный голос Гиммлера, – что частные неудачи, постигающие нас в этой войне, пагубно отразились на некоторых недостаточно устойчивых людях?
– В своем письме я писал о генералах… – начал было Данвиц, но Гиммлер не дал ему закончить.
– Германии и фюреру страшна измена тайная. Измена, ставшая известной, уже не страшна. Она может быть вырвана с корнем. Но любая измена зреет постепенно. Увидеть ее в зародыше – вот в чем долг подлинного национал-социалиста. Почувствовать возможность измены и не доложить об этом – преступление.
– Я не медлил бы ни минуты, узнав…
– Конечно, конечно, – снова прервал его Гиммлер.
«Этот Данвиц может стать полезным человеком, хотя и недалек, – отметил он про себя, мысленно прикидывая, каким образом использовать его в дальнейшем. – Может быть, перевести в штаб группы „Север“? Поручить собрать факты, до конца раскрывающие фон Лееба?.. И уж во всяком случае совершенно необходимо устроить ему вторую встречу с Крюгером…»
