Читаем без скачивания ПоэZия русского лета - Максим Адольфович Замшев

зоопарк,

он показывал ей созвездие Близнецов.

Он любил смешить её – внезапно и просто так,

а однажды из проволоки подарил кольцо.

«А потом приходила война, забирала в строй…»

А потом приходила война, забирала в строй

самых смелых и самых правильных из людей.

Он забыл своё имя, но запомнил свой позывной,

он видел скелеты обуглившихся церквей.

Он стал снова чёрен лицом, но душою бел,

научился молиться, словно в последний раз,

он свои ледяные руки дыханьем грел

и всё ждал, когда отдадут приказ.

«У Марии есть тайна…»

У Марии есть тайна —

пачка девичьих писем.

Она пишет о главном —

девочка-летописец.

Она пишет на русском,

а иногда на птичьем.

Она пишет о грустном:

«Мы все теперь стали дичью…»

Она пишет отцу на рассвете

и поздно ночью.

Она пишет, как пишут дети:

неровным почерком,

словно письма из летнего лагеря

или с морей известия.

Она пишет, как пишут маленькие,

потерявшие равновесие.

Она пишет, как пишут взрослые

из подвала под артобстрелом.

Она пишет, и свет полоскою

оставляет в письме пробелы.

Она пишет, и ей не пишется,

ей скулится, ей страшно, тошно.

Вот деревья – сплошные виселицы,

вот свеча, что горит всенощно.

«Дорогой отец…»

Дорогой отец,

не дари колец,

не дари цветов,

берегись полков,

воротись домой,

под большой луной

станем жить-тужить,

до чужих женитьб,

до чужой любви,

не считая дни.

Воротись, отец,

воротись, боец,

станем сказки плесть,

вот добро, вот честь,

станем пить огонь,

вот моя ладонь,

вот наш старый дом,

словно в горле ком.

Вот наш спелый сад,

вот ползучий гад,

райских яблок сок.

Этот сад – есть Бог.

Этот дом – есть мы.

Или наши сны.

Или наши сны…

«Обрывается всё: провода, разговоры и струны…»

Обрывается всё: провода, разговоры и струны.

Обрываются жизни, которым не видел конца,

месяц май неожиданно станет военным июнем,

в это жаркое лето прольётся так много свинца.

Загорелые травы донецких степей, терриконы,

обелиски невозвращенцам из дальних дорог.

Этот мир всё ещё подчиняется божьим законам,

этот мир состоит из патронов и пары сапог.

Николай говорил, что победа, добытая смертью, —

это просто победа над страхом, победа побед.

Николай уходил в распростёртые древние степи,

где посеяна смерть, словно маковый цвет.

«Здесь густая трава и беспечные песни сверчков…»

Здесь густая трава и беспечные песни сверчков,

здесь разверзшийся ад среди райского лета.

И плывут облака по чернильному небу зрачков,

и в кармане сломалась последняя сигарета.

На войне не бывает ничьих, только свой и чужой.

По чужому стрелять, своего прикрывать что есть силы,

повторять: «Слава Богу! Живой! Слава Богу! Живой!»

И звонить дочерям с почти севшей мобилы.

И любить сыновей, тех, что рядом – в окопе, в пыли —

делят тяготы дней, делят хлеб и говяжью тушёнку.

Эти воины – дети кротами изрытой земли,

вместо нимба Господь отдал им коногонку.

Вместо сердца Господь даровал антрацит,

вместо вдоха степного – горючесть метана.

Здесь густая трава, что так ярко, чадяще горит,

словно вечная слава победы на груди ветерана.

«Что нас ждёт впереди? Победа…»

Что нас ждёт впереди? Победа.

Ясный сокол мой Николай,

мы вкусим и вина, и хлеба,

на двоих мы разделим рай.

А пока ты лежишь в окопе,

пока где-то кипят котлы,

я молюсь обо всех двухсотых

с наступлением темноты.

Вижу сполохи, рвётся небо,

на дыбы горизонт встаёт.

Смерть идёт по чьему-то следу,

дай-то бог, чтобы шла в обход.

«Окопов траурные ленты во все концы…»

Окопов траурные ленты во все концы,

со временем исчезнут раны, сойдут рубцы.

И будет буйное цветенье или зима.

И будет даже воскресенье или среда.

И бирюза небес над степью окрасит глаз,

и канет в Лету лихолетье, и Бог воздаст.

«Это был страшный август четырнадцатого года, два народа…»

Это был страшный август четырнадцатого года, два народа

шли в лобовую. Николай с лицом чёрным, как добываемая

им порода, прикрывал собою горящую передовую. На его

руках умирали и воскресали, на его глазах открывались

ходы в преисподнюю. Город детства его, город угля и стали,

превращали в пустошь, в пустыню неплодородную. Сеяли

смерть, как раньше сеяли хлеб, сеяли ужас, боль и жуткое

«зуб за зуб», а зелёные пацаны, утверждавшие, что смерти

нет, рыдали от страха, увидев свой первый труп. А увидев

второй, начинали, кажется, привыкать, говорили: «Война —

не место для бабьих слёз!» И у каждого в городе оставалась

мать, в городе миллиона прекрасных роз.

«Ходит дом ходуном без конца…»

Ходит дом ходуном без конца,

дочь Мария чертами в отца,

мать сидит за столом, жжёт свечу.

– Мам, поспи!

– Не хочу, не хочу!

За чертой, за порогом, в ночи,

там, где струны грызут скрипачи,

где кровавая речка течёт

и открыт уже гамбургский счёт,

тихо красная всходит луна,

как вдова, в чёрном небе одна.

И Мария, шахтёрская дщерь,

словно маленький загнанный зверь,

всё стоит и стоит у окна,

а в окне пустота, краснота.

И надломлены руки её,

и не снять уже ими бельё.

И предчувствие скорой беды,

словно