уже вели коня, слышался под окном топот, когда Налэнч побежал в конюшню за своим. Набросил на него в темноте первое попавшееся седло, сел и выехал. Заремба уже поджидал его верхом.
Рысью поскакали к воротам, уже закрытым, но Заремба велел их открыть и, едва выехав, понеслись во всю прыть.
Князь еще стоял, раздумывая, что предпринять, когда до него донесся лошадиный топот. Гнев, на мгновение парализованный, вспыхнул. Выбежал, созывая коморников, подкомория, приказывая схватить дерзкого Зарембу, осмелившегося обратиться к нему с неподобающими обидными словами, и бросить в тюрьму.
Пока эти неожиданные приказания были поняты, пока стали искать виновного, оба беглеца были уже далеко за городом.
Вбежали в квартиру, там все было разбросано, видно, уходившие торопились.
В конюшне не хватало лошадей.
Сейчас же отправили верховых, а подкоморий сообщил князю, что Заремба и его друг сбежали и что за ними погоня.
То, что случилось, не было тайной для части придворных. Во время громкого разговора несколько человек подслушивали у дверей, а среди них нашлись приверженцы Мины и Бертохи.
Когда в замке засуетились, они сейчас же побежали сообщить, что Заремба осмелился угрожать князю, что он вступался за княгиню.
Услышав это, Мина захлопала в ладоши.
— Этот помог мне, как следует! — воскликнула. — Понятно, если он так за нее распинался, значит, был ее любовником, это ясно. Сам себя выдал! А князь, что же? Будет держать около себя изменницу, достойную смерти?
Обе с Бертохой стали живо совещаться.
Почти всю ночь в замке не ложились, бегали, посылали, а измученные гонцы возвращались с пустыми руками. Беглецов не удалось поймать.
Когда князю сообщили об этом, он махнул рукой, словно не придавая уже значения. Возможно, что и был доволен, что виновный успел спастись. Но гнев его еще не прошел.
На следующий день Мина поджидала князя, думая воспользоваться событиями, но он не явился. Не было его и у Люкерды. Велел ксендзу Теодорику читать громко какие-то жизнеописания и сидел у себя. Раза два Бертоха попробовала пробраться к нему, но он велел не пускать. Мина караулила до поздней ночи во дворе, думая выбежать навстречу, если он выйдет, но князь не переступил порога.
По оживленным перешептываниям Люкерда догадывалась, что произошло что-то, но в своем равнодушии не хотела допытываться. Никакая угроза уже на нее не действовала. Ее ум, полурасстроенный разрывом с современностью, искал утешения в прошлом, в воспоминаниях. Она жила среди них, и ей казалось, что настоящее это сон, а ее сны — действительность.
Мина и Бертоха изумленно останавливались, когда княгиня с закрытыми глазами начинала при них напевать, плакать и разговаривать, словно с невидимыми духами.
— Колдунья она, как Орха! — говорила Бертоха.
— Нет, она просто сошла с ума, — отвечала Мина. — Сохнет это создание, теряет рассудок, а подохнуть не может.
И, стоя сзади, сжимала кулаки, словно желая добить ее.
Насмешки и угрозы женщин уже не производили впечатления на Люкерду. Она их не видела и не слышала, глядя в те свои миры, которые поглотили ее всю.
Спустя несколько дней, Пшемко, одинаково избегавший теперь и любовницы, и жены, любопытствуя, вошел к Люкерде, как раз уносившейся в заоблачные мечтания, оторвавшие ее от земли.
Приход мужа пробудил ее, она встала.
Посмотрела на него, молча, пронизывающим взглядом.
В Пшемыславе вид ее возбудил не жалость, а гнев.
— Скучаем, вероятно, по потерянном любовнике! — иронически проворчал.
Люкерда, по-видимому, не поняла.
— Любовнике? — ответила, подумав. — А кто же может любить такой труп, как я?
Протянула худенькие ручки, открыла бледное лицо, презрительно взглянула на мужа.
— Разве надо меня еще пачкать, чтобы было за что добить? Ведь меня и так замучат! Дайте мне умереть чистой! Или… или… (встала, сложив руки) а! Дайте мне уйти отсюда пешком, босой! Ничего я с собой не возьму, даже платья, что я принесла… ничего… пойду, побираясь! Примут меня свои или хорошие люди! Есть хорошие на свете. Не мучьте меня, отпустите!
Говорила со слезами в голосе. Пшемко слушал и сердито улыбался.
— Кто же тебя здесь мучает? — буркнул.
— А! Все! Стены, люди… воздух, вода… все! — воскликнула, не глядя на него, будто разговаривая сама с собой. — А! И старую няню, которая меня охраняла, убили!
Князь стал волноваться, задрожал, но, не желая слушать, хлопнул дверью и ушел.
Бертоха и Мина выбежали навстречу.
— Она сумасшедшая! — начала Мина, увидев разгневанного князя. — Жалуется все время, чтобы люди слушали и жалели ее, а возненавидели князя!
— Жить нам с ней опротивело, — добавила Бертоха. — Ни днем, ни ночью покоя. Голову потеряли, а ни в чем ей не угодишь!
Пшемко махнул рукой, чтоб замолчали, и ушел от бабьих криков.
Ксендз Теодорик, издали наблюдавший за всем, чтобы знать настроение князя, догадывался, что канцлер отправляется в путь, вероятно, позондировать почву относительно развода. Вечером навел разговор на Люкерду.
— Здоровье нашей княгини плачевно, — начал он. — Поговаривают о знаменитом лекаре, который будто бы обещал княгине Грыфине потомство, так не позвать ли его из Кракова, чтобы посоветовал нашей княгине?
— Княгине? — ответил рассеянно Пшемко. — Княгине?
— Она у нас на глазах растворяется и доживает последние дни, — продолжал ксендз Теодорик. — Вашей милости нужна мать рода, нужно потомство, а тут никакой надежды. Таким несчастным бракам монархов в Риме оказывают сочувствие.
Ксендз Теодорик бросил словечко, думая, что что-нибудь узнает от князя, которого, как казалось, он разгадал.
Пшемыслав, словно не слыша или не желая понять, ответил:
— Во всем надо примириться с волей Господа Бога…
Отделался ничего не значащей фразой, не позволявшей даже догадаться, о чем он думал.
Узнать ничего не удалось, но Теодорик продолжал придерживаться мнения, что канцлера посылают в Рим по делу о разводе. Князь, пожалуй, был доволен, что его неправильно толковали.
Еще раз попробовал духовник замолвить словечко о княгине, прославляя ее доброту и набожность, но не получил ответа.
Мина беспокойно суетилась, как всегда относя равнодушие князя на счет жалости к жене. Это чувство росло у нее тем сильнее, чем больше Пшемыслав избегал ее. Никогда еще не случалось, чтобы князь так надолго ее забросил, так явно охладел к ней. Она возмущалась, угрожала, называла его неблагодарным.
Стала подстерегать его там, где он обыкновенно проходил, рассчитывая силком заманить к себе, но долго не могла его подкараулить.
Наконец как-то вечером удалось ей попасться ему на пути.
— Что же? — воскликнула она. — Я должна остаться покинутой, на посмешище людям?
Пшемко промолчал.
— Вы меня знаете, я умею быть и доброй, и злой! Я не позволю так выбросить себя.
Князь пытался отодвинуть ее рукой, но она не тронулась
