находились подобные строительные проекты – указывали, что французская техника требует чрезмерного объема ручного труда и что в целом она «существенно отстает по качеству от отечественной». Более того, в министерстве утверждали, что было «в принципе ошибочно» заказывать это оборудование, не дав советским специалистам прежде изучить его[267]. Впрочем, все подобные возражения не имели достаточного веса, и решение о контракте с французской компанией осталось в силе. Помимо прочих преимуществ этой сделки, благодаря приобретенной технике советская система получала шанс познакомиться с лучшими образчиками «новейшей зарубежной техники»[268]. Так и получилось, что ташкентские многоквартирные дома строились из импортных парижских компонентов.
Конструирование домов из сборных элементов, казалось бы, подрывает саму идею архитектурного эксперимента с бетоном, превращая его всего лишь в подходящий для ускоренного массового строительства материал. В масштабах страны советские власти прекрасно осознавали, что текущее качество типового жилья оставляет желать лучшего: так, еще до ташкентского землетрясения в англоязычной «Soviet Life» уже звучало определение «монотонная» в отношении архитектуры советских новостроек [Savitsky 1966][269]. В Ташкенте же, что понимали архитекторы, несмотря на массовую сборку, все же присутствовало пространство для эстетического эксперимента – сродни тем, что проводились по ту сторону железного занавеса.
Признавая важность и нужность обеспечения нуждающихся жильем, архитектор Г. И. Коробовцев резко критиковал тенденцию массовой застройки к однотипности. Говоря о будущем старых кварталов Ташкента, он приводит мысль Фрэнка Ллойда Райта о том, что техника должна встать на службу архитектору; покуда же сам архитектор обслуживает технику – не бывать великой архитектуре [Коробовцев 1971, 10: 19]. «Братские республики», конечно, оказывали Ташкенту серьезную помощь, но сугубо в претворении в жизнь бесконечных однотипных городских пейзажей, неотличимых от множества таких же по всей Советской стране [Коробовцев 1971, 10: 20]. Коробовцев же чаял большей структурной пластичности, опираясь при объяснении своего замысла на идеи западных архитекторов. Он цитирует Мишеля Рагона, французского апологета пластичных свойств бетона: «…мы пренебрегаем любыми формами, достижимыми за счет пластичности бетонной массы», – и потому строим одну прямолинейную коробку за другой [Коробовцев 1971, 10: 21][270]. По утверждению Коробовцева, двухэтажных зданий недостаточно, чтобы решить жилищную проблему, а потому следует возводить многоэтажные бетонные постройки, избегая при этом монотонного городского пейзажа. В этой связи он продвигал идею блок-фракции – метода, позволявшего достичь меньшей прямолинейности жилых корпусов, соблюдая все необходимые для сборных конструкций ограничения. Современному читателю подобный план может показаться лишь каплей косметических изменений в общем море монотонности типового жилья, но Коробовцев ссылался на опыт зарубежных архитекторов, вполне отвечавший его задумкам: к примеру, в статье приведены снимки жилого комплекса «Хабитат 67», спроектированного Моше Сафди и представленного на крупнейшей выставке Экспо-67 в Монреале. «Хабитат 67» представлял собой бетонную конструкцию из взаимосвязанных сборных элементов, при этом предусматривающих наличие значительного личного пространства[271] в стесненных городских условиях [Коробовцев 1971, 12: 26][272]. Неотложность в обеспечении жильем мешала воплощению творческих идей, но все же пластичные свойства бетона сумели проявиться в Ташкенте (например, в упомянутом выше ресторане «Голубые купола») [Ikonnikov 1975: plate 36].
В отличие от других, Коробовцев считал центр города вполне самодостаточным жилым пространством: «…лучшие черты “старого” города, созданные с течением столетий народной мудростью… следует оживить» [Коробовцев 1971, 12: 28]. Он ценил естественное движение по уличным артериям старого города. Пусть регуляция пространства там осуществлялась согласно некоему единому принципу, оно – пространство – оставалось весьма разноплановым. Кроме того, в старом городе невозможно было заблудиться, поскольку артерии постепенно выносили прохожего к тому или иному знаковому месту вроде «рыночной площади, старой мусульманской школы или мечети» [Коробовцев 1971, 10: 21]. Ту же мысль подчеркивают и сделанные им фотоснимки старого города. Снимок, запечатлевший изломанную улочку с древними двухэтажными домами и тремя прохожими, снабжен следующим комментарием: «Еще есть время прогуляться по узким, извилистым улочкам, заглянуть в тенистый дворик и влюбиться в поразительные резные двери и мудрость простой архитектуры» [Коробовцев 1971, 10: 19].
После распада Союза архитекторы сокрушались по поводу утраты этих резных дверей во время реконструкции Ташкента, но тогда подобный взгляд популярностью не пользовался. В «Правде Востока» была напечатана серия фотоснимков многих улиц города «до и после»: в одной из таких пар на снимке «до» был представлен одноэтажный домик со стоящей у дверей телегой; на том же, что «после», высился многоквартирный дом с припаркованной рядом машиной[273]. Коробовцев, несомненно, одобрял постройку многоэтажных зданий, понимая необходимость модернизации жилого фонда, но отмахнуться от чарующей красоты старого города он не был готов.
Начиная уже с заглавия и на протяжении всей статьи Коробовцев почти всегда заключает «старый» город в кавычки, наделяя в общем-то обыденное определение собственным, уникальным голосом, передающим иное значение. На заре семидесятых это дополнительное значение относилось к махалле – данное слово лишь единожды упоминается в большой двухчастной статье Коробовцева. Именно вокруг махалли, или, проще говоря, кварталов традиционной узбекской общины, и разворачивались основные дебаты о центре Ташкента. Архитекторам, видящим городское пространство на манер миллиметровки, рассеченной вдоль и поперек всевозможными автомагистралями, махалля представлялась пережитком невежественной древности, а снимки в «Правде Востока» еще больше подкрепляли эту уверенность; поборники же национальных традиций считали махаллю вполне дееспособным способом городского управления и разумным использованием пространства.
При этом если перестать расценивать махаллю (с примерной численностью существовавшей в ней общины приблизительно в три-четыре тысячи человек) в рамках общей схемы Коробовцева, то проявится весьма примечательный парадокс[274]: между фотоснимками улиц старого Ташкента и цитатами западных корифеев вроде Фрэнка Ллойда Райта и Ле Корбюзье сам современный советский город практически исчезает[275]. Пусть здесь присутствует некоторое преувеличение, но ясно, что советский город оказался зажат, словно бы в тисках, с одной стороны восточным, с другой же – западным видением. И западный аспект отражал возвращение к иной эпохе советской архитектуры – ведь как Райт, так и Корбюзье были постоянными спутниками дискуссий двадцатых годов, пока Сталин не направил ее развитие по другой колее [Hudson 1994: 139]. В брежневские же годы советская архитектура вновь обратилась к западному опыту: параллели между проспектом Калинина в Москве и идеями Лучезарного города Ле Корбюзье уже не раз отмечались исследователями [Meuser, Börner, Uhlig 2008: 30]. Так что и в Узбекистане такие архитекторы, как тот же Коробовцев, стремились вживить элементы махалли в современный градостроительный проект. В итоге новую городскую панораму определила системная ограниченность материально-технических ресурсов, но и к существующей материальной базе Коробовцев все равно желал приложить как западные, так и традиционно узбекские архитектурные принципы[276]. Словом, то, что «Ташкент обретал
