После нашего проигрыша в полуфинале «Злая медсестра» мне написала всего два слова: «Мы справимся». А после получения третьего места написала: «Я же говорила!» и прислала фото офигевшего Кефира. Уж не знаю, что он увидел, раз у него была такая морда.
Я убрал телефон в карман и прикрыл глаза. Я обо всем этом подумаю чуть позже. Оказывается, я все-таки накопил жуткий недосып и сейчас чувствовал, что отрубаюсь. В динамиках включилась стандартная аудиозапись, я открыл глаза. В проходы вышли стюардессы. Я вытащил из кармана телефон, снова залез в мессенджер, переименовал контакт «Злая медсестра» в «Кудесница Леся», убрал телефон обратно в карман и с чистой совестью снова закрыл глаза. Когда самолет взлетал, я уже спал.
***
Мысли о том, что делать дальше, нагнали меня слишком быстро. Уже когда я ехал на метро домой. Мой мозг — впрочем, не только мой, так, говорят, все люди устроены — за время сна, пока я его не контролировал, самостоятельно шуршал, анализируя, сортируя, рассовывая и кубатуря все имеющие вводные. Выводов, зараза, не преподнес на блюдечке с голубой каемочкой. Но с проигрышем я-таки смирился и перестал задавать себе панический вопрос: «Что делать?!». Что делать, что делать? Снимать штаны и бегать! Так говорила мама одного моего школьного товарища. А вот отец мой так никогда не говорил. Когда я приходил к нему с этим вопросом — «Что делать?» — он всегда внимательно выслушивал меня и предлагал варианты. Правда, мне предложения отца всегда не нравились, и с какого-то возраста я перестал к нему с этим вопросом приходить. Ну, потому что он предлагал поговорить с оппонентом, а мне хотелось втащить. Я хмыкнул, вспомнив Руса. Вздохнул.
Взрослые проблемы не решаются методом «втащить». Взрослые проблемы решаются тем, что ты принимаешь взрослое решение. Которое тебе пиздец как не нравится, но выбора у тебя нет.
У меня остался месяц. Месяц на то, чтобы найти деньги. И я их теперь уже нигде не найду. Я откинул голову и прижался затылком к стеклу с надписью «Не прислоняться».
Значит, придется взять деньги у Ады. У меня заныли все зубы разом. Я стал почему-то думать о деталях, о том, как это будет происходить, где мы встретимся, какие я скажу ей слова, что скажет она. Зубы заныли еще сильнее.
Черт, надо было соглашаться! Вот в прошлую встречу надо было соглашаться! Когда она предлагала. А теперь… Теперь мне ее еще как-то найти надо! Это она все про меня знает. А я про нее — ни хрена. Ее надо найти, у нее надо попросить.
У меня заныли не только зубы — но все кости черепа. И мозг не выдержал этой ноющей, сверлящей боли — и выдал решение. Как найти Аду. Абсолютно идиотское. Но я был готов делать все, что угодно, чтобы избавиться от этой ноющей боли. Если ты знаешь обо мне все, Ада, значит, и номер телефона мой у тебя есть. Может, ты заглядываешь в мессенджер? Я достал телефон и поменял статус со стандартного на «Мама, дай миллион!», после чего быстро убрал телефон обратно в карман, будто он жег мне руки. На самом же деле руки у меня какого-то хрена тряслись.
Мне, конечно, надо не миллион, а больше. Но, надеюсь, она уловит мой месседж.
***
К тому моменту, когда я добрался до дома, состояние мое превратилось… Я не знаю, во что! Я себе напоминал абсолютно разболтанный, расшатанный механизм. Когда не понимаешь, что делать, не понимаешь, что с тобой происходит и кто ты вообще. Ни плана, ни ясности, вот вообще ни хре-на. Хочется не то конституции, не то севрюжины с хреном, как говорил в таких ситуациях мой батя. Не то втащить кому-нибудь.
Больше всего хотелось, чтобы Леська вдруг оказалась рядом. Но она на работе. Я ей написал, что прилетел, она мне только реакцию поставила на мое сообщение — поднятый вверх большой палец. Ну да, у нее там иногда бывает так, что ей вообще не до телефона.
Большой мальчик. Справлюсь.
— Егор, здорова!
Я медленно обернулся. Мне протягивал руку для пожатия Лесин сосед. Михаил. Тот самый, с которого все когда-то началось.
Что я там думал по поводу «втащить»?
— Привет, Михаил.
Мы пожали друг другу руки. Я, кажется, крепче, чем того требовали приличия.
— Ты к Леське, что ли? — он кивнул на мой рюкзак, сумку с ноутом. — Так она на работе вроде.
— Я знаю. Я живу тут.
— О, съехались уже? — непонятно чему обрадовался Лесин сосед. — Меня две недели не было, а вы уже… Шустрые!
— Нет, я тоже в этом доме живу, — я махнул рукой в сторону своего подъезда.
— А, соседи! — снова обрадовался Михаил. — Ну, и правильно. Зачем на стороне искать? Бабу Ягу не будем брать со стороны, вырастим в своем коллективе! — он хохотнул.
Про Бабу Ягу я не понял ни черта. Зато понял вдруг, что должен сделать. Вот прямо должен, вот прямо необходимо и вот прямо сейчас.
— Мих, разговор есть.
— Конечно, — тут же перестал ржать Лесин сосед. — Говори.
Я молчал, подбирая слова. Михаил нахмурился.
— Если ты думаешь… если хочешь что-то про Леську узнать… Так вот, сплетни — это бабское дело! — он упер руки в могучие бока. — Я про Леську слова дурного сказать не могу.
— Это хорошо. Не про Лесю разговор пойдет.
— А про кого?
Я вздохнул. Потер челюсть, потом снял с плеча сумку с ноутбуком, сделал пару шагов — и положил ее на скамейку.
— Бить будешь — технику не задень. Она тут не при чем.
— А зачем мне тебя бить? — с каждым моим словом и действием Михаил выглядел все более и более ошарашенным.
— И имей в виду — я буду давать сдачи, — я так же снял и рюкзак и пристроил его к ноутбуку.
— Так, Егор, стопэ! Объясни толком, что происходит!
— Сейчас. Объясню.
***
Ноутбук в итоге и в самом деле чуть не пострадал. Потому что в какой-то момент моего рассказа Миха тяжело осел на скамейку. Я не знаю на каком рефлексе в последний момент выдернул сумку из-под могучей дальнобойщицкой задницы. И плюхнулся рядом.
Я был весь мокрый и тяжело дышал. Будто мы и в самом деле тут с Михаилом кулаками махали. Но рассказывать здоровенному мужику, который у тебя в целом не вызывает никаких отрицательных эмоций, о том, как ты чуть не натянул его жену — это тоже занятие такое… Калориисжигающее. И нервы, кстати, тоже.
Я смотрел на то, как на огромном Михином колене сжимается и разжимается здоровенный кулак. И прикидывал, чем бы я предпочел пожертвовать — челюстью или носом. И то, и другое мне не хотелось бы иметь сломанным. Но если все же выбирать…
— Так, я не понял, — вдруг хрипло заговорил Михаил. — У вас было чего или не было?
Интересный вопрос. Я потер висок. Миха — мужик прямой. И имеет в виду, скорее всего, что-то совершенно конкретное. Я повернул к нему лицо. Он смотрел на меня хмуро, исподлобья и сейчас очень походил на быка. И шея вон прямо багровая. Нет, лучше челюсть все-таки, наверное. Заодно и похудею немного, пока буду через трубочку полужидким питаться. И люди свои в челюстно-лицевой у меня есть. А нос жалко. Он Леське нравится.
— Если ты имел в виду это, — я поднял руки и изобразил универсальный жест: сомкнутые к колечко большой и указательный пальцы одной руки, указательный другой руки, который в это колечко туда-сюда, — то этого не было.
— Не успели?
— Не успели. Ты пришёл.
Он шумно выдохнул — и будто сдулся весь. Сгорбился.
— Рассказал зачем? За чужой моралью бдишь?
— Потому что неправильно это — молчать. Тем более, если ты сосед Лесин. Видеться будем. Как мне в глаза тебе смотреть? Не по-мужски это.
Он буркнул что-то себе под нос. Я прямо видел, как в его неприспособленной для сложных конструкций голове шевелились очень сложные мыслительные цепочки. Потом зачем-то обругал себя за снобизм — вот благодаря таким, как Миха, которые сутками крутят баранку, я могу молоко каждый день в магазине покупать.
В общем, в голове у меня после несостоявшейся драки за честь рыжей творилась какая-то несусветная каша.
— Что, так понравилась моя баба? — вдруг спросил Михаил.
