Читаем без скачивания Самый лучший враг - Дмитрий Емец

Освобождая волосы, Мефодий торопливо пустил в ход спату. После каждого удара он пытался подняться, но понимал, что все еще не может. Проще всего было бы обрезать примерзшую прядь, но Буслаев боялся, хотя и знал, что теперь волосы уже не кровоточат. С детства у него сохранился неописуемый ужас, возникавший всякий раз, когда он видел что-то острое у своих волос. Он хорошо помнил, как страшно закричала и упала в обморок мать, когда однажды маникюрными ножничками попыталась подровнять ему челку и оттуда вдруг брызнула кровь.

Приподнявшись на руках и немного оторвав от земли голову (его волосы все еще были в ледяном плену), Мефодий попытался нашарить взглядом Ловуса и Аспурка. Он не понимал, почему еще жив. Брошенная сулица давно должна была пришпилить его ко льду. Однако стражи мрака, похоже, находились в таком же положении, что и он. Мефодий сообразил, что в момент столкновения щитов и высвобождения атакующей магии находился дальше всех и, значит, Аспурку с Ловусом должно было достаться больше. Сшибленные с ног тем же ударом, они пытались подняться. Сулиц в руках у них тоже не было. Ближайшая торчала в земле шагах в десяти от Ловуса.

Наконец они поднялись и, после краткого совещания, разделились. Ловус заскользил по льду к Мефодию, раненый же Аспурк отправился добивать Варсуса. Пастушок, пострадавший больше других, лежал неподвижно. Перья его потемнели от копоти. Лицо было черным, брови и ресницы опалились. Аспурк, поскальзываясь и падая, тащился к нему по льду. Его правая рука повисла. Он не мог удерживать в ней совню и держал ее в левой, опираясь на нее, как на посох.

Аспурк был от Варсуса самое большее шагах в пяти и начинал уже прицеливаться совней, когда пастушок открыл глаза и с усилием встал. На его опаленных крыльях ломалось и звенело множество тончайших сосулек. Он стоял и, опираясь на гнущуюся рапиру, ждал Аспурка. Дудочки в его руках больше не было.

– Битва двух инвалидов! – прохрипел Аспурк и, тяжело взмахнув рукой, выбросил вперед совню.

Варсус ухитрился отразить ее рапирой. Однако, оказавшись без опоры, он не устоял и упал. Хотел подняться, но Аспурк толкнул его ногой в грудь и опрокинул на землю. Варсус лежал на спине и ворочался, как черепаха, пытаясь нашарить оброненную рапиру. Аспурк, тоже окровавленный, выглядевший не многим лучше Варсуса, левой рукой занес совню, чтобы разом покончить со стражем света, но отчего-то медлил.

– Это была безобразная битва… Резня какая-то… Своими маголодиями ты все нам испортил, – сказал он.

– Можем отложить, – с кривой улыбкой сказал Варсус.

– Нет, – покачал головой Аспурк. – Все закончится здесь и сейчас.

Наклонившись, он сорвал с шеи Варсуса крылья. Разглядывая их, стал медленно выпрямляться, но тут его взгляд привлекло что-то продолговатое и словно бы живое, бьющееся у светлого стража под одеждой. Аспурк потянулся к нему – и вскрикнул от боли. Звякнула натянувшаяся цепь. Страшное маленькое существо, рванувшись ему навстречу, до кости рассекло Аспурку ладонь. Тартарианец отшатнулся – и тотчас в него вонзилась рапира, которую Варсус нашарил за секунду до этого. Удар был нанесен снизу вверх. Тартарианец, выронив звякнувшую совню, схватился за клинок рапиры двумя руками и стал медленно валиться вперед.

Смотрел он при этом не на рапиру, а все на то же маленькое злое существо, бесновавшееся на цепочке у Варсуса.

– У тебя есть дарх! – с трудом выговорил Аспурк. – ДАРХ! Ты что, один из нас?

– Ты удивлен? – спросил Варсус.

Но Аспурк не был удивлен. Он был уже мертв.

Тем временем рядом разворачивалась другая битва. Поначалу Ловус шел к Мефу по прямой, осторожно ставя ноги, потому что лед был скользким, как стекло. Совню он нес закинутой на плечо. Положение вроде бы не очень опасное, но Мефодий знал, что из такого готового уже замаха противник рассекается от плеча и до пояса, стоит только выбросить и опустить руки.

Не дойдя до Мефа, Ловус вильнул, и Буслаев понял зачем, когда увидел, что из земли торчит вонзившаяся сулица. Мефодий, все еще не высвободивший волосы, заспешил. От спаты проку было мало. Она только откалывала лед, примерзшие же волосы не освобождала. Опомнившись, Буслаев указательным пальцем начертил на льду руну жара. Края руны подтаяли, затем потеплел и центр, а еще спустя секунду Мефодий осознал, что стоит в луже, в которую превратился лед на метр вокруг.

Схватив спату, он хотел выпрыгнуть на лед, но понял, что лучше оставаться в воде, где ноги скользят меньше. Ловус, добравшийся до сулицы, с легкостью выдернул ее и, почти не целясь, из бокового, какого-то совершенно невероятного замаха метнул ее в Мефа. Тот отшагнул и перерубил ее быстрым, как молния, движением спаты. Наконечник сулицы с частью древка упал к его ногам, и Буслаев, наклонившись, подхватил его.

Ловус вкрадчиво приближался, сменив прямое движение на круговое. Полукруг совни оставался за его спиной, лишь поблескивал копейный наконечник, завершавший древко. Мефодий ждал и сам удивлялся своему спокойствию. Временами ему чудилось, что он наблюдает за собой со стороны. В предыдущих своих боях он что-то планировал, изучал противника, осторожничал. А здесь вдруг ощутил легкость и свободу. Это был как переход на следующий уровень.

«Все равно! – подумал Мефодий, опуская спату чуть вниз, а другой рукой поднимая над головой острый обломок сулицы. – Это мой бой! Быть может, последний! Но мой… И я на стороне света. Поэтому выиграю я или проиграю – я все равно выиграю…»

Оказавшись от Мефа шагах в пяти, Ловус поменял направление движения и встал так, что кисть его, сжимавшая древко совни, стала не видна Буслаеву. Вроде бы мелочь, но Мефодий в новом своем легком и радостном состоянии легко считал все его лукавство. Хват хочет поменять. А зачем? Да все за тем же! И поэтому, когда секунду спустя Ловус ударил его совней, как копьем, Мефодий скользнул под удар и попытался подрезать атакующую руку стража спатой. Не вышло. Тот вовремя остановил движение и тут же атаковал совней сверху, целя Буслаеву по шее.

Мефодий еле успел отвести удар. Спатой удары совней отбиваются плохо. И дело тут не в прочности спаты, а в весе и длине оружия. Длинный рычаг – короткий рычаг. Иголкой, даже если она стальная, лом не остановить. Зато иголка способна очень быстро летать, чего не всегда можно ожидать от лома.

Зная это, Ловус близко к Мефодию не совался, предпочитая держаться на удобной для него дистанции и сносить его могучими ударами совни. Буслаев уходил, пытаясь прорваться ближе. Ловус не пускал. Совня металась как проклятая, стремясь укоротить Мефодию жизнь.

Хорошо еще, что у Ловуса больше не было щита. Имей он щит, самого Мефа, как спартанца, давно бы уже вынесли на щите. Бой затягивался. Во все стороны летели брызги. Под действием руны лед продолжал таять. Теперь в мелкой, разбрызгивающейся при каждом прыжке воде сражались уже оба: и Мефодий, и Ловус. Буслаев полностью отпустил свое сознание и бился по наитию, думая не о движениях, но о самой ткани боя. Ему чудилось, что он накрывает Ловуса белым, с тяжелыми складками шелковым покрывалом, а страж мрака распарывает его покрывало черной, со злыми зазубринами бритвой.

Спата летала как безумная. Звенела, сталкиваясь с совней. Атаковала, вновь отводила удар. Ловус сражался с таким же самозабвением. В глазах его, пару раз блеснувших совсем рядом, Мефодий видел такой же чистый и искренний восторг. Он получал явное наслаждение от схватки.

«Мы какие-то безумцы… – мелькнула у Мефа мысль. – Можно подумать, мы не убить друг друга хотим. С такими лицами играют в настольный теннис!»

Незаметно в бою стал намечаться перелом. Мефодий, давно не тренировавшийся, начинал уставать. Другой бы и не заметил его усталости, потому что спата атаковала все так же бодро, но для опытного Ловуса усталость была очевидна. Он ускорился, и его совня теперь была сразу везде. Рубящий, укол, замах, укол, финт, рубящий удар, опять финт и еще один страшный рубящий, все сносящий на своем пути. Не успел Буслаев удивиться, зачем Ловусу столько однотипных рубящих, как уже знал ответ. Рубящие заставляли его или прыгать, или ускользать, а это дополнительно отнимало силы. В крови у Мефа оставалось все меньше кислорода, а глазах уже мелькали кровавые Аидушки, в костяных ручках которых зудели нетерпеливые косы.

Не дожидаясь, пока более выносливый Ловус его прикончит, Мефодий подался назад, вытянул противника на себя, ушел от мелькнувшей совни и ринулся в атаку с полным проворотом. Ловус, как видно, ожидал чего-то подобного, потому что легко уклонился от направленной ему в шею спаты, но дистанцию разрывать не стал. Совня его рукоятью стала задираться вверх, выдав себя кратким блеском наконечника, похожим на блеск рыбьей чешуи в проруби. Мефодий понял, что если он сейчас отпрянет от Ловуса, то скошенное лезвие совни догонит его страшным ударом снизу, прямо под подмышку, и рассечет где-то до шеи.