Читаем без скачивания Канонир - Юрий Корчевский

Разбужен я был самым диким способом. Совсем недалеко раздался душераздирающий крик. Весь в поту, с бьющимся сердцем, я проснулся. Кошмар приснился, что ли? Нет, крик, только уже более слабый, повторился. Это где-то недалеко, вниз по течению.

Я подхватил сумку, пошёл на звук.

Послышались мужские голоса. Я уложил сумку под приметное дерево, чтобы найти быстрее, крадучись, подошёл поближе.

К дереву был привязан верёвками обнажённый до пояса мужчина. Ещё двое суетились у костра, у берега покачивалась причаленная лодка.

Надо понаблюдать, что происходит. Жизнь научила осторожности — нельзя высовываться, не прояснив обстановку.

Оба мужика вытащили из костра какие-то железяки и подошли к пленнику. То, что это был именно пленник, я не сомневался. Один прижал раскалённый железный прут к животу жертвы. Раздался нечеловеческий вопль. Вот суки! Я сам только освободился из плена, и пытки связанного вызывали у меня сильные чувства жалости, протеста и желания помочь. А как? Оружия у меня никакого — нет даже ножа.

Палачи — иначе их и назвать нельзя, что-то спрашивали у пленника, но тот только кричал. Найти в лесу сук здоровенный, что ли?

И только я собрался в лес, как помог случай.

Один из истязателей пошёл к лодке, второй отошёл к костру, сунул в него железный прут и уселся, глядя на огонь. Я ползком подобрался поближе, вскочил и сильным ударом ноги в голову отправил мучителя в костёр. Мужик заорал, волосы на нём вспыхнули. От боли он вскочил, стал сбивать огонь руками. Я же выхватил из костра железный прут и нанёс им несколько сильных ударов по шее и голове мучителя. Без чувств он свалился у костра.

В темноте мелькнула тень. Второй! Как же я упустил его из виду!

Я упал на землю, это меня и спасло. Надо мной со свистом пролетело лезвие топора. Железным прутом я ударил по руке нападавшего, и топор выпал.

Я вскочил и в бешенстве стал наносить удары прутом по рукам, голове, телу. Бил с такой скоростью и силой, что вскоре мужик перестал закрываться руками, лицо его превратилось в кровавое месиво, и он рухнул на землю.

Промедли я секунду, удар топора пришёлся бы мне в спину.

Я подошёл к топору, подобрал. Какое-никакое, а — оружие. Приблизился к мужику, взялся за пульс — готов.

Что там с первым, у которого сгорели волосы? Этот был жив, дышал, но — без сознания. Пусть пока полежит, надо посмотреть — что там с пленником.

Я двинулся к связанному. Приняв меня в темноте за одного из истязателей, мужчина завыл. Такой вой человека я слышал впервые, какой-то утробный, от которого зашевелились волосы на голове.

— Успокойся, твои мучители во-о-н у костра лежат. Один уже отдал концы, второй ещё дышит, но осталось ему недолго. Никто тебя больше не тронет.

Я топором разрубил на дереве верёвки.

Обессиленный человек медленно сполз вниз, на корточки.

— Мужик, ты кто, чего они от тебя хотели?

— Андроном звать. Дай водицы, во рту пересохло.

Спустившись к лодке, я нашёл в ней деревянный ковш. Вероятно, им вычерпывали из лодки воду. Набрав полный ковш воды, я дал мужику напиться, а остальной водой осторожно омыл ему окровавленное лицо. Мужик застонал.

Твою мать! Эти мерзавцы выжгли ему глаз, тело тоже было в ожогах и порезах, я уж молчу о синяках. Выглядел мужик неважно. Он, видимо, и сам это понял, харкнул кровью.

— Подельники это мои — разбойник я. Вон тот, что уже не дышит — атаманом был, а второй — подручный его. Сокровища их я схитил, да уйти не удалось, поймали. Пытали вот, хотели узнать, где заховал. Только я им не сказал, — захихикал мужик левым уголком рта, справа губа была разбита. Говорил он немного шепелявя, скорее всего, зубы ему тоже выбили. Мужик перевёл дыхание и продолжил: — Обоз шведский мы разбили — нас два десятка было — да в схватке все и полегли: шведы вояки умелые да здоровые, да с пищалями все. Только трое нас и уцелело. Богатые трофеи взяли — ткани и рухлядь мягкую не брали — едва золото и серебро в мешках унесли. Только услышал я разговор ночью — решил меня атаман с подручным прирезать. Золота-де на двоих на всю жизнь хватит, чего на троих его делить. Вот под утро я добычу на лодку и перетаскал. Только проснулись они да по кумполу мне и дали, сюда привезли.

— Чего же они тебя пытали, коли добыча в лодке лежит?

Мужик закашлялся, снова харкнул кровью. Дыхание его стало сиплым, дышал с трудом. Состояние его на глазах ухудшалось.

— Не вся добыча в лодке, ещё есть. Тут ручей рядом, в сотне шагов. Ежели вверх подняться, шагов на сорок, бочажина по правой руке есть. Вот там я и притопил груз. Чувствую — не жилец я. Не уйти мне с этого места. Тебе сказал как на духу, потому как вскоре перед Всевышним предстану. Ты от мучений меня избавил, атамана пришил. Редкая сволочь и мерзавец, так что не грех это. И ещё…

Мужик закашлялся, горлом хлынула кровь, он упал, задёргался в агонии и испустил свой грешный дух.

Ёшкин кот, снова я попал в приключение. А впрочем, не всё так плохо. Кушать вот только нечего, зато денег полно, если Андрон не соврал.

Я спустился к лодке. В ней и в самом деле лежали мешки. Я приподнял один — тяжёлый. Развязал верёвку у горловины, запустил руку. Пальцы наткнулись на острые края чаши. Вытащил. В тусклом свете луны матово поблескивала серебряная ендова. Я ещё раз сунул руку — золотой потир. Не иначе — шведы церковь обобрали. Я кинул ценности в мешок, завязал.

Что делать? Андрона бы схоронить, только чем? Лопаты нет. Может, топором попробовать могилу выкопать, пусть и неглубокую. Я вернулся к костру, топором вырубил дёрн, им же рыхлил землю, выгребал её руками. Вскоре неглубокая могилка была готова.

Я сдёрнул с атамана кафтан, завернул в него тело Андрона, уложил в могилу, счёл короткую молитву, засыпал землёй и утрамбовал. Эти двое пусть так и валяются у догорающего костра.

Покушать бы — уж сутки брюхо пустое, а сил на пеший переход потратил много. Что теперь дальше делать? На лодке в Псков плыть? Может получиться смешно и нелепо: уехал ночью неизвестно куда, попал в плен и вернулся на лодке, полной трофейной добычи. Нет, надо злато-серебро здесь спрятать, пригодится.

Если брошу на берегу — растащат какие-нибудь хмыри да пропьют, коли в драке при дележе не порешат друг друга. А если найти тот бочажок в ручье, да и скинуть мешки туда? Пусть лежит всё вместе, а будет туго с деньгами — достану.

Я забрался в лодку, веслом оттолкнулся, сел на скамью, погрёб. Двигаться пришлось против течения, благо, что плыть было недалеко.

Вот и ручей, по ходу которого я и шёл. Я завернул туда лодку. Ручей был неширок, метров семи, с плавным течением. Поднявшись на лодке немного выше, я ткнул её носом в берег и привязал верёвкой к дереву. Ночью разве найдёшь этот бочажок? Буду ждать рассвета, с утра начну поиски. Лодку с реки не видно, случайный человек с проплывающего судна не заметит. Тем более — кроны деревьев заслоняли от постороннего взгляда.

Перед утром стало довольно прохладно, от воды тянуло сыростью, поднимался туман. Продрогший, я вылез на берег, стал приседать и прыгать, пытаясь согреться. Эх, горяченького бы — кофейку, да с булочкой. Размечтался, дурень.

Я разделся догола, вошёл в воду, неожиданно оказавшуюся теплее, чем воздух. Начал обшаривать ногами правый берег. Похоже — бочажок где-то здесь. Ноги наткнулись на мешок. Я набрал в лёгкие воздух, нырнул и поднял со дна тяжёлый мешок, зашвырнул его на берег, вылез сам. В мешке оказались золотые подсвечники, золотой оклад с иконы, серебряные ложки. Так, понятно. Завязав мешок, я снова вошёл в воду и опустил его на прежнее место.

Ногами я нашёл ещё три таких же мешка. Ничего себе, да здесь ценностей поболе, чем у иного князя.

Я прошёл по берегу, подтянул за верёвку лодку и сбросил в бочажок все мешки, что лежали в ней. Когда я поднял последний мешок, под ним увидел простенькую саблю в ножнах. Так вот почему атаман кинулся на меня с топором — сабля лежала под мешками, а времени её искать у него не было. Против сабли же у меня, безоружного, шансов уцелеть — почти никаких.

Я вытащил саблю из ножен, осмотрел. Неважной стали, кое-где тронутая налётом ржавчины. Ладно, не в лавке оружейника, сойдёт и такая. Всё- таки я не безоружный теперь, — быть неоружным в такое время хуже, чем быть голым.

Больше ничего ценного в лодке не было.

Я сел на вёсла, развернул лодку и выбрался из ручья в реку. Здесь и вёслами можно было не работать — сиди себе, подправляй иногда курс и смотри на проплывающие берега.

После полудня вдали показался Псков. Я сел на вёсла и стал грести. Вскоре я причалил у пристани и привязал лодку.

Быстрым шагом направился в город. За время моего отсутствия ничего не изменилось. Чем ближе подходил я к дому Ильи, тем сильнее ощущалось волнение. Хотя ведь не родственники они мне, а было ощущение, что после долгого пути я возвращаюсь домой.