столу:
В таком положении застала общество Надежда Сергеевна.
— Здравствуйте! поздравляю тебя, Поля!
Она поцеловала ее и подала ей сверток. В нем было кисейное платье. Полинька еще раз поцеловала свою подругу и долго любовалась подарком.
— Ах, а кофей… я и забыла… сейчас приду.
Полинька убежала и, воротившись скоро, накрыла стол и собрала чашки.
Не успели они усесться кругом стола в ожидании, кофе, как послышалась тяжелая поступь со скрипом, и скоро высунулось из дверей выбритое, улыбающееся лицо, а затем показалась и целая человеческая фигура.
— Мое почтение! мое почтение! — говорил Доможиров, раскланиваясь каждому особо.
Он не только выбрился, но и приоделся — в светло-коричневый сюртук, широкий и длиннополый, с пуфами на плечах, с мелкими сборками по бокам, предназначенными резче обозначать талию, и с преогромным воротником, который торчал, как хомут, около его шеи и закрывал голову до половины ушей. Странно и жалко было видеть его не в халате; ему, очевидно, было неловко, и он поминутно искал руками кушака, чтоб затянуться покрепче.
Поздравив Полиньку, Доможиров спросил:
— Небось много подарков получили… а?
— Да, много.
Полинька посмотрела с благодарностью на Кирпичову и Карла Иваныча.
— Прекрасно! только, знаете, уж, верно, такого подарочка никто вам не принес, как я… Извините-с.
И он поклонился Полинькиным гостям.
— Ну, как вы думаете, какой? — продолжал Доможиров подбоченясь.
— Я, право, не знаю… благодарю вас. — Нет, однакож?
— Не знаю.
— Ну-с, извольте сказать, какой подарочек был бы теперь вам всего милей?
И он лукаво улыбался.
— Уж не письмо ли? — с живостью спросила Надежда Сергеевна.
— Ах, неужели? — радостно вскрикнула Полинька. Глаза ее заблистали, и, протянув к Доможирову дрожащую руку, она сказала умоляющим голосом:
— Ради бога, дайте скорее!
— Я, знаете, иду сюда, — начал медленно Доможиров, достав со дна своей высокой шапки с длинным козырьком, подобным бекасиному носу, письмо и повертывая его в руках, — глядь: почтальон! «Ты, брат, не к девице ли Климовой?» — «Точно так-с, ваше благородие!..» — «Ну, так дай — я передам…» Дал ему на водку и взял письмо. Ну, думаю: вот удружу, вот подарю!
И он совершенно некстати расхохотался. Слушая рассказ, все окружили его, и Надежда Сергеевна, сжалившись над нетерпением Полиньки, сказала:
— Ну, дайте же ей скорее письмо!
— Погодите.
Доможиров приподнял кверху письмо и спросил Полиньку:
— Его, что ли, рука!.. а?
Вместо ответа Полинька подпрыгнула и выхватила письмо.
— Его, его рука! — вскрикнула она радостно.
Грудь ее высоко поднималась, в глазах блеснули слезы; она нерешительно осматривалась кругом, будто выбирая место, где бы удобнее прочесть письмо, — наконец распечатала и стала читать. Башмачник не спускал с нее глаз и с беспокойством заметил, что лицо ее сначала вспыхнуло, потом побледнело, руки дрожали. И вдруг она выронила письмо, Закрыла лицо руками и отвернулась к стене.
Доможиров захохотал. Гости с удивлением смотрели на него и на Полиньку.
— Не случилось ли чего с Каютиным? — спросила Надежда Сергеевна.
Доможиров то садился, то вскакивал, нагибался, подбирал живот; но хохот пронимал его все пуще и пуще, и никакая страшная весть — коснись она даже уменьшения ломбардных процентов — не могла теперь унять его.
— Плачет… плачет! — отчаянным голосом проговорил башмачник, указывая на Полиньку, которая стояла в прежнем положении и всхлипывала.
— Что такое? что случилось? — с испугом спросила Надежда Сергеевича.
Но Полинька, не отвечая, положила голову на плечо своей приятельницы и продолжала плакать.
Башмачник гневно махал руками Доможирову, чтоб он унялся; но хохот Доможирова перешел в ту минуту в отрывочные стоны, а лицо побагровело. Не в его власти было остановиться.
Вдруг башмачник прыгнул к письму, поднял его и с удивлением прочел следующее:
«Пытка в Бухарии происходит следующим образом. Чтоб человек повинился или стал неволею к чему преклонен, кладут в большое деревянное корыто с пуд соли, наливают в оное воды горячей; когда же разойдется и вода простынет, тогда, связав в человека, коего мучить хотят, влагают ему в рот деревянную палку и, повалив его на спину в корыто, льют соленую воду в рот, от которого мучения через день умирает; если же кого хотят спасти, то после каждого мучения дают пить топленого овечьего сала по три чашки, которое всю соль вбирает и очищает живот; потом кладут пшеничной муки в котел и, поджарив оную, мешают с водой и овечьим топленым салом и варят жидко, и сею саламатою кормят мученика, коего хотят оставить в живых. Я таким образом был мучим три дня.
Взял Афанасий Доможиров из книги Странствования Надворного Советника Ефремова в Бухараии, Хиве, Персии и Индии и возвращение оттуда через Англию в Россию. Год 1794…»
Башмачник молча передал письмо Кирпичовой. Прочитав несколько строк, она вопросительно посмотрела на Карла Иваныча, Карл Иваныч также посмотрел на нее, как вдруг Доможиров, который удерживался, пока читали письмо, снова расхохотался. Надежда Сергеевна вспыхнула.
— Как вам не стыдно, Афанасий Петрович, — сказала она с негодованием, — такие шутки выдумывать! Поля, перестань, — продолжала Кирпичова, поцеловав Полиньку в голову. — Все пустяки: Афанасий Петрович пошутил!.. Вам одним смешны ваши шутки! — прибавила она, обратясь к Доможирову, продолжавшему смеяться.
Полинька приподняла голову, поправила волосы, сквозь слезы улыбнулась, увидав его гримасы. Заметив улыбку Полиньки, и все обратили внимание на Доможирова и, увлеченные его веселостью, стали смеяться. Комната наполнилась весельем; всех громче смеялись и визжали дети. Доможиров охал, отчаянно поводил глазами и, встречая чей-нибудь взгляд, делал умоляющие жесты, чтоб его пощадили, а потом снова принимался хохотать. Наконец его стали расспрашивать.
— Как же вы могли на конверте под его руку подписаться? — спросила ПолиНька.
— Я подписаться? ха, ха, ха! Нет, под чужую руку я никогда не подписывался; рука его собственная… Помните, недельки три тому назад вы при мне получили письмо. У, как заторопились! поскорей читать, а конверт бросили. Я его и цап. Тогда же подумал… ха, ха, ха! скоро рожденье Палагеи Ивановны: нужно будет подарочек сделать… ха, ха, ха! Взял «Странствования Надворного Советника Ефремова», — его, бывало, как ни придет ко мне, все читал Тимофей Николаич, — выписал страничку, припечатал… вот и подарочек… ха, ха, ха!
Дверь отворилась: вошла хозяйка с огромным кофейником, одного цвета с ее лицом. Раскланявшись со всеми и случайно взглянув на окно, она презрительно засмеялась.
— Ну, уж верно, вы, Карл Иваныч! это по-немецки… ха, ха, ха! у нас, по-русски, так вот как дарят!
И взяв со стула кисею, она с укором показала ее башмачнику. Он растерялся, и мучительная мысль, не в самом ли деле его подарки ничтожны, сжала его сердце. Но вспомнив, как обрадовали
