Авалон мучительно было думать, что эти доверчивые болтушки и впрямь считают, будто она — живое воплощение легенды, когда на самом деле она ничего, ничего не может сделать, чтобы оправдать такую безоглядную веру.
— Что случилось? — спросил Маркус.
Он подошел незаметно, решив, как видно, узнать, отчего девочки бросили работу.
— Ничего, — ответила Авалон и, мягко высвободив руку, сунула в корзинку девочки клочки собранной шерсти.
Девочки брызнули прочь, словно стайка испуганных воробьев, и снова взялись за дело.
Маркус подошел к Авалон, с серьезным видом взял ее руку.
— Нужно выдавить из ранки кончик шипа, — заявил он, поднося уколотый палец к своим губам.
— Да, я знаю… — начала Авалон и осеклась, когда он губами обхватил ее палец и принялся посасывать ранку.
Зачарованная, она молча стояла перед ним и всем своим существом впитывала влажное тепло его языка, его нежных и жарких губ. Мир вокруг исчез; Авалон не чувствовала ни боли, ни холода, ни смущения, потому что во всем мире остался только Маркус, его склоненное лицо, властные губы, тень от его ресниц на обветренных смуглых щеках.
Потом он поднял голову, и взгляды их встретились. Что-то дрогнуло в душе Авалон. Она хотела отвести взгляд, но не смогла, словно светлые глаза Маркуса сковали ее на месте незримыми цепями.
— Что, лучше? — спросил он вслух, не отпуская руки Авалон. И, не дожидаясь ответа, опять склонился над ее ладонью и коснулся поцелуем чуть дрожащих пальцев.
И снова Авалон накрыла с головой темная волна желания, сладкий трепет пробежал по ее телу. Сама того не замечая, она шагнула вперед, потянулась к Маркусу, к манящей силе, которая исходила от его дерзких и нежных губ.
Тогда Маркус привлек ее к себе и легко, нежно поцеловал.
Он все время мучительно помнил, что они не одни в долине. За ними следят сотни глаз. Поэтому, сдержав себя, он ограничился только этим сладостным, но кратким поцелуем и почти сразу отстранился.
— Суженая… — чуть слышно прошептал он.
— Авалон отшатнулась так, словно ее ударили.
— Что? — потрясение проговорила она.
— Суженая, — повторил Маркус и покачал головой. — Просто нежное слово, миледи.
Он и сам не знал, откуда взялось это слово. Маркус никогда прежде не слышал его от других, да и сам так никого не называл. И все же это слово идеально подходило к Авалон, словно было создано именно для нее. Авалон, к несчастью, была другого мнения. Отступив на шаг, она исподлобья глянула на Маркуса, и он понял, что миг волшебства исчез безвозвратно. Авалон опять стала упрямицей, не желавшей смириться с неизбежным.
— Все это неправда, — пробормотала она, глядя за спину Маркусу, на каменные останки эльфа.
— Отчего же? — спросил Маркус, проследив ее взгляд. — Отчего же неправда, Авалон? Случались на свете и более удивительные вещи. Это грустная, мрачная история, но есть в ней и светлая сторона, разве не так? Знатная женщина вышла замуж по любви…
— И чем это для нее закончилось? — мрачно отозвалась Авалон.
Маркус взял ее за руку и повел назад, к тропе.
— Это правда, — нехотя согласился он, — конец у этой истории и впрямь печальный. Во всяком случае, для клана Кинкардинов.
— А также для этой женщины и ее лэрда, — отозвалась Авалон, размышляя о том, что сказал ей мавр.
Если души людей и впрямь после смерти возвращаются в смертную плоть — кто знает, быть может, сейчас древний лэрд и его жена здесь, среди них? И найдут ли они счастье, усвоив все уроки, преподанные им жизнью?
«Суженая» — так назвал призрачный лэрд свою мертвую жену.
— Что до проклятия, милорд, — вслух продолжила Авалон, обрывая собственные мысли, — то я сильно сомневаюсь, что оно существует. Может быть, ваш клан не процветает, но и нищим его не назовешь. И к тому же клан Кинкардинов весьма влиятелен. Это я хорошо знаю. Король благоволит вам. Он держался целый год, прежде чем исполнил требование Генриха вернуть меня на родину. Целый год один король отказывал другому — и все ради того, чтобы порадовать ваш клан. Я бы не назвала это проклятием.
Маркус вдруг резко остановился и одарил Авалон таким взглядом, что ей немедленно захотелось взять свои слова назад.
— Так ты думаешь, Авалон, что это легкая жизнь? — прищурившись, тихо спросил он. — А самой себе ты пожелала бы такой жизни? Съестных припасов едва хватает на всю зиму. Шерсти еле хватает самим себе — не то что на продажу. Даже Хэнок не мог сколотить состояние на пустом месте.
— Так возьми мои доходы, — в который раз сказала Авалон.
Резкие слова Маркуса пристыдили ее, но тут же она разозлилась на себя за этот стыд. Ведь не бессердечная же она, в самом деле! Ей и вправду жаль их всех: юных сборщиц шерсти, исхудавших женщин, гордых мужчин. Авалон было горько, что они живут почти что в нищете. И еще горше было, что Маркус так низко оценил ее, решив, что она ничего не заметила.
— Возьми мои доходы, — вслух повторила она. — Возьми все мое состояние. Я отдаю его по доброй воле.
— Возьму. Когда мы станем мужем и женой.
И тут, перед окаменевшими останками злого эльфа, у Авалон наконец-то лопнуло терпение.
— Я не могу стать твоей женой! — прокричала она во все горло. — Неужели ты этого не понимаешь? Не могу! Проси все, что угодно, только не это!
Толпа, собравшаяся на лугу, притихла. Ворон покружил над головами людей, сел на дерево и оттуда хитро, искоса поглядывал на них.
И тут Маркус начал смеяться.
Вначале он лишь едва слышно хохотнул, но потом этот хохот становился все громче — и наконец раскатился громом по долине, громом, к которому присоединились и все остальные.
Кровь бросилась в лицо Авалон. Маркус смеялся так, потому что именно она его насмешила. Что до остальных — они смеялись от облегчения, оттого, что лэрда ничуть не огорчила строптивость его нареченной. Конечно, ведь сама треклятая легенда утверждала, будто невеста лэрда должна быть строптивой. Час от часу не легче. Что ни сделай — все уже было предсказано.
Авалон повернулась и пошла прочь, назад к замку. Потому что если б она двинулась в другом направлении, то ее задержали бы силой, а с нее на сегодня довольно было унижений.
Маркус не остановил, не окликнул ее. Спиной Авалон ощущала его неотступный взгляд и знала, что Маркус все еще посмеивается над ней.
Люди в толпе молча смотрели ей вслед. Кое у кого, особенно у женщин, блеснуло в глазах сострадание. Некоторые лица показались Авалон смутно знакомыми.
Хэнок держал в деревенском доме совсем мало слуг: экономка, кухарка, восемь дюжих горцев, которые то исполняли работу по дому, то несли стражу. И, конечно же, Ян. Даже когда Хэнок уезжал в Савер, Авалон никуда не могла деться от Яна.
