Он распахнул левую дверцу несколько театральным жестом… В левом шкафчике, который был только что пустым, лежал пакет с мясом.
— Наверное, вы подумали, что это цирковой фокус, продолжал Гхор. — Нет, это не так. Я ничего не перекладывал, не перемещал и в рукав не прятал. Образец лежит на месте в отделении «О» (он распахнул правую дверку), а здесь — в отделении «К» — копия.
Единый вздох пронесся по залу. Все заговорили разом, удивляясь, сомневаясь, еще не веря…
— Итак, мы стали богаче вдвое, — продолжал Гхор. — Учетверим наше имущество. Не теряя ни минуты, переложим полученную копию направо. Нажали кнопку «В», откачали, стерилизовали, перевели стрелку, и вот результат…
Две дверцы раскрылись, все видели: в каждом шкафчике по два пакета.
Затаив дыхание зрители следили за повторяющимся волшебством. Пакеты перекладывались направо, левый шкафчик пустел… Кнопка «В», стрелка — и в пустом левом отделении опять пакеты — четыре, восемь, шестнадцать… Гхор пригласил желающих попробовать. Сева вызвался. Переложил пакеты, закрыл, нажал, неуверенно открыл дверцу копий. Там лежала новая кучка — тридцать два пакета.
Загремели аплодисменты. Сева тоже поклонился, чувствуя себя участником триумфа. Гхор поднял руку: он еще не кончил демонстрацию.
— Сейчас перед вами 64 пакета, через две минуты будет 128, потом-256, 512, 1024. Геометрическую прогрессию знает каждый. Когда в шкафу тысяча пакетов, он набит битком, больше втиснуть некуда. У нас на атомоходе было четыре аппарата. Можете подсчитать нашу производительность: примерно сто тысяч пакетов в час, около двух миллионов в сутки. За один день мы завалили Дар-Маар и окрестности. В прочие дни обеспечили всю республику Цитадель. Но закончим о пингвинах. Наш аппарат, мы называем его универсальным редубликатором или ратоматором, поистине универсален. Чтобы убедиться, я прошу всех присутствующих подойти и положить в правое отделение любую вещь, но не очень объемистую, так чтобы на всех места хватило.
Он сам подал пример, сняв с руки радио-браслет. Бородатый председатель положил толстый бумажник, Ким — книгу. Лада — кофточку с воротником из синтемеха, Нина — колечко, подаренное Томом, Том — кино-портрет Нины. Другие клали ручки, часы, инструменты, что у кого нашлось. Сева долго перебирал содержимое карманов, наконец засунул всю куртку.
Правая дверца закрылась не без труда. Кнопка «В». Стрелка.
Из туго набитых шкафчиков — правого и левого вываливаются одинаковые предметы: скомканные Севины куртки, бумажники, книги, кофточки…
Гхор разложил предметы парами — бумажник к бумажнику, часы к часам, браслет к браслету. Сказал:
«Попробуйте отличить!» Отовсюду слышались возгласы удивления и восторга. Ким листал страницы — буква к букве, все одинаковые. Если где хвостик недопечатан, и в копии буква с дефектом. В обоих экземплярах слиплись четырнадцатые страницы, в обоих загнут уголок на сорок девятой. Другие сличали царапины на металле, пятнышки на одежде. Кто-то положил в дубликатор ананас, теперь режет его на кусочки. Каждому хочется попробовать того и другого. Каков на вкус рожденный в шкафу? Неотличим от образца!
Смешалось торжественное собрание. Солидные люди бегают от стола к столу, щупают, смотрят, сравнивают, восхищаются.
А Сева кричит, потрясая двумя куртками:
— И все можно дублировать? Абсолютно все?
Гхор начинает говорить, и шум постепенно стихает, Нетерпеливые шикают, хотят услышать, что еще расскажет волшебник.
— Не беспредельно. Есть единственное исключение.
И сейчас я покажу его, — говорит Гхор.
Он машет кому-то невидимому, и из соседнего помещения появляется помощник в синем комбинезоне. Тот тащит неуклюжего упирающегося пингвина. Пингвин недоволен всеобщим хохотом, вырывается, хочет ускользнуть. С трудом его вталкивают в правый шкафчик.
— Да ведь это же наш пингвин! Мы в самолете его везли.
— Оказывается, он жив! — удивляется Сева.
Кнопка. Стрелка. Распахиваются дверцы…
Но теперь уже есть различие. Выскочивший из правого шкафчика живой пингвин, переваливаясь, удирает за дверь.
А из левого выволакивают неподвижную тушку. С таким же хохолком, с таким же черным фраком, с такой же жирной лоснящейся шкуркой, но неподвижную. Взвалив ее на стол, Гхор говорит:
— Это единственный предел наших возможностей. Живое дублировать не удается. Копия получается парализованная. Почему — нам неведомо пока. Впрочем, целебные свойства мяса сохраняются, как все мы убедились на практике.
Гхора окружили, засыпали поздравлениями. Он не успевал поворачиваться, отвечать на рукопожатия.
— Урра! — кричал кто-то.
— Это новая эра в производстве!
— Новая эра в жизни!
— Невозможно! Сказка! Волшебство!
И даже Лада, взобравшись на стул, глядела блестящими глазами на Гхора, улыбаясь, аплодировала негромко.
— Это великолепно, Ким. Это замечательно, это необыкновенно, правда?
— Правда, Ладушка, правда. Только осторожней, не упади!
Материал для наших сооружений мы в Солнечной системе берем на поверхности планет. Наши далекие предки просто подбирали готовые камни и, подгоняя их друг к другу, складывали стены. Эта мучительная работа называлась циклопической кладкой. Только в конце прошлого тысячелетия люди научились делать литой камень — бетон — любого размера и любой формы. Материалы для пищи и одежды мы, люди, заимствовали у растений и животных. Мы брали готовые молекулы и занимались мучительной циклопической кладкой в химии, подгоняя друг к другу эти молекулы. Только совсем недавно мы научились отливать любую молекулу, любого состава, лепить предметы любой заданной формы.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СКАТЕРТЬ-САМОБРАНКА
Глава 12. Когда горы летают
Кадры из памяти Кима.
Круглый экранчик браслета, на нем что-то смутное, не в фокусе — то ли узоры на потолке, то ли бахрома скатерти. Но «омеги» нет, разговор не окончен, и голое слышен явственно:
— Так интересно было. Гхор рассказывал про свое детство. Оказывается, он вырос в горах, без друзей, без товарищей, совершенно одинокий. И в четырнадцать лет убил бешеного слона.
— Лекция такая была, что ли!
Гхор вырос в горах, у подножия хребта Каракорум, на границе Кашмира и Кашгарии.
Из окна своего дома он видел горы, видел бурлящий поток, угрюмые скалы и остроконечные вершины — острые каменные зубы, прокусившие облака. Горы были домом Гхора, его детским садом и стадионом. Он научился карабкаться чуть ли не раньше, чем ходить. В раннем детстве смотрел на горы, задрав голову, ставши подростком, попирал их ногами. Лучшим удовольствием было для него, одолев вершину, горделиво взирать сверху вниз на тучи, на равнины, подернутые лиловой дымкой, с кучкой домов — ничтожных песчинок, и примериваться к еще не побежденным высотам вплоть до Чогори, второй горы Земного шара, намечать тропинки на их склонах, мысленно одолевать кручи. Другие мальчики мечтали о крыльях, об акваланге, о подводной лодке, о домашнем какбудторе. Мечтой Гхора был кислородный прибор: без кислорода нельзя забраться на Чогори.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
