плох с отставленным везиром Хасанеком, потому что в пору [своего] везирства тот выказывал пренебрежение к [Бу Сахлю] до тех пор, покуда государь[211] не стал постоянно гневаться на Бу Сахля и не сделал с ним в Балхе того, что сделал. Теперь же Бу Сахль немедленно приказал, чтобы везира Хасанека препоручили Али Раизу, который был слугой Бу Сахля, дабы тот отвел его в свой дом и подвергал всякого рода унижению. /
65/ Из-за того, что творилось, люди стали говорить о Бу Сахле Завзани и говорили дурно, что великие-де мужи прославились тем, что когда одолевали врага, то обходились с ним по-добру, ибо оказывать добро выше, чем унижать. [Слова] *прощение у достоинства его* — весьма похвальны; встречается также пословица, которая гласит: *ежели ты властвуешь, то прощай*. Однако Бу Сахль не считал нужным [поступать] этак и тешил сердце, мстя ему. Ни Бу Сахля не стало, ни Хасанека. Я потому упомянул об этом, что кое-кому, быть может, пригодится.
Бу Сахль Завзани назначил накиба Бехрама и отправил с украшенным печатью султана указом к Ченги, [находившемуся] близ Кашмира, чтобы он тотчас же освободил великого[212] ходжу Ахмеда, сына Хасана, да будет им доволен Аллах, и с почетом и уважением отправил бы [его] в Балх, потому что предстоят важные государственные дела; вместе с ним надобно поехать и Ченги, дабы его вознаградили за то, что он подавал этому ходже добрые надежды и оказывал услуги. Когда покойный султан скончался, он оберегал ходжу от врагов. Бехрам был послан за ним потому, что Бу Сахль в минувшие времена находился в стесненных обстоятельствах и занимался прислуживанием и воспитанием сыновей у ходжи и видел много добра от него. В этом случае он хотел отплатить ему [добром же]. Враги ходжи, проведав об этом, сильно испугались. Когда и каким образом ходжа прибыл в Балх и как ему была дана должность везира, я расскажу.
Учитель мой, ходжа Бу Наср Мишкан, находился в сильном страхе и не сидел в посольском диване. В диване был Тахир и делами правил он. По прошествии недели султан Мас'уд, да смилуется над ним Аллах, призвал Бу Насра [к себе], усадил, милостиво с ним поговорил и спросил: «Отчего ты не сидишь в посольском диване?» [Тот] ответил: «Да будет долгой жизнь государя, там Тахир, человек весьма способный, сведущий и хорошо знающий дела и привычки государя. А я уже стал стар и не справляюсь с делами. Вот кабы высочайшее мнение признало нужным, /66/ чтобы слуга [государя] только являлся ко двору и оказывал кое-какие услуги, вознося добрые пожелания?» — «Это что за речь, — сказал [султан], — я знаю тебя и не знаю Тахира. [Тебе] надлежит ходить в диван, ибо важных государственных дел много. Таких, как ты, нужно бы человек десять, да нет [их]. Кроме тебя, у нас нет никого. Как же можно, чтобы ты не сидел в диване? У нас к тебе доверия в десять раз больше, чем было у отца. Надобно заняться делами и подавать нам такие же советы, как ты подавал отцу, дабы они были выслушаны, ибо нам уже давно известно твое участие и добрый совет». Бу Наср как положено поклонился, и [султан] с почетом и уважением отослал его в посольский диван. Он приобрел большую силу, и [государь] стал приглашать его на негласные совещания и обсуждение мероприятий. А Бу Сахль Завзани приготовил к стрельбе лук [злого] умысла и пристрастия, но никакое злословие не достигало цели до тех пор, покуда он не сказал, что с Бу Насра, дескать, можно взять триста тысяч динаров. Султан [на это] ответил: «У Бу Насра таких больших денег нет, и откуда им быть? А ежели и есть, то его способности нам дороже этих денег. Разговоры о нем надлежит прекратить, ибо я не сочувствую вашим разговорам». В беседе с Бу-л-Ала, лекарем, султан жаловался на Бу Сахля, что он, мол, так-то говорил о Бу Насре, а мы-де ему дали такой-то ответ. Бу-л-Ала рассказал [это] Бу Насру.
От ходжи Бу Насра я слышал, он говорил: «На этой неделе меня однажды призвал султан, уединился [со мной] и сказал: «Дела, слава Аллаху, по милости его пришли в порядок, и мнение наше останавливается на том, чтобы в ближайшее время не ехать в Газну, а отправиться отсюда в Балх. С хорезмшахом же, который находится здесь и всегда был с нами прямодушен, — сейчас к тому подходящее время, — мы обойдемся чрезвычайно милостиво и подобру его отпустим. Начнем переписку с членами ханского дома[213] и расскажем им об этих обстоятельствах, покуда не будут посланы послы и не обновлены договоры. А в Газну мы поедем весной. Что ты скажешь на это?» Я ответил: «Все, что задумал государь, есть само благоразумие и поступать иначе не следует». — «Я желаю [сделать] еще лучше, — промолвил [государь, — тебе] надлежит, не стесняясь, дать добрый совет /67/ и показать недостатки и достоинства этого дела». Я сказал: «Да будет долгой жизнь государя, есть у меня несколько советов, да опасаюсь я, что тяжки будут, ибо слова горькие. Слова слуги [твоего], кои выскажет он как совет, государь, быть может, передаст своим ближним людям[214], а тем они придутся не по нраву, и скажут они, что Бу Насру-де мало, что хорошо живет, он еще тянется к должности везира и устроителя дел. Для слуги [твоего] лучше было бы заняться своим ремеслом дебира, и он надеется, что его освободят от дачи других советов». — «Я решительно не согласен, — ответил [государь], — никто не смеет со мной пускаться в разговоры на сей счет, ибо место каждого известно». — «Да будет долгой жизнь государя, — сказал я, — раз высочайшее повеление таково, то слуга [твой] выскажет два-три соображения и, высказывая их, отблагодарит сему великому царскому дому за милости. Государю надобно знать, что покойный эмир был такой человек, подобного которому не было на свете во всех смыслах. Время его походило на красивое свадебное торжество. Он долго прожил, хорошо вник в дела и понял их нутро и внешность. Он предпринял путь, шел по нему прямо и оставил его, скончавшись. [Мне], слуге [твоему], ныне больше всего по сердцу следовать его путем и, дабы никому беды не произошло, не допускать, чтобы у кого-либо нашлась возможность говорить о государе, что-де такое-то дело он сделал плохо, надо бы лучше. И еще, обе большие
