Читаем без скачивания Лагуна Ностра - Доминика Мюллер

Альвизе зевнул — из чистого кокетства, ожидая, что я начну расспрашивать его, требуя продолжения, что я и сделала, умилившись его нескрываемому желанию произвести на меня впечатление. Каким же он все-таки может иногда быть милым, мой братец! Я ограничилась тем, что расцеловала его в обе щеки, потому что он терпеть не может, когда я называю его милым, воспринимая это как оскорбление.

Как он и думал, грузовичок был обнаружен перед тратторией в Гориции, пограничном селении, словенская часть которого называется уже Нова-Гóрица. При аресте Нина и Иоган не оказали никакого сопротивления, пожелав только расплатиться по счету. Их привезли под вой сирен к месту преступления, где Иоган признался в убийстве, совершенном в припадке ярости, взяв все на себя. Сейчас оба сидят в камере, а Альвизе завтра с утра примется за расследование.

Ему надо поспать пару часиков, пробормотал брат, как будто мне спать было не надо: конечно, разве от лекций и плафонов устают? Альвизе был доволен своим творением, но не так, как ему того хотелось бы. В глазах этого молдаванина, сказал он, расстегивая рубашку, был какой-то безумный огонек, а в его признаниях слышалась бравада, вызов, и это насторожило комиссара. Возможно, конечно, что муж взял все на себя, чтобы выгородить жену. Надо ждать результатов анализов проб, взятых в грузовичке, куда, по словам Иогана, он спрятал нож, которым перерезал горло Сальваторе Вианелли. Это был кухонный нож из футляра, который он всегда возил с собой на банкеты, свадьбы, крестины и похороны. Из этого следует вывод, что, когда на тебя нападает злоба, лучше держаться подальше от кухни, усмехнулся брат, раздеваясь. Я возразила, что в случае необходимости с успехом могу воспользоваться и своим ночником: он бронзовый, тяжелый и прекрасно подойдет, чтобы размозжить ему череп, если он и дальше будет вертеться передо мной нагишом. На что Альвизе обозвал меня ханжой, старой девой и сказал, что это извращение — видеть мужчину в младшем брате, с которым ты играла вместе в ванне, после чего мы заснули обнявшись — как раньше.

Эта ночь — ночь из далекого детства, такая странная, словно время повернуло вспять и я снова превратилась в давно позабытую сияющую девчушку, — подействовала на меня так умиротворяюще, что я даже не подумала возражать, когда на следующий вечер брат пришел ко мне с пижамой, туалетными принадлежностями и бутылкой сливовицы. Ему так трудно было начать тяжелый разговор с Кьярой, что, вернувшись из комиссариата, он зашел к себе в бельэтаж, только чтобы собрать вещички. Он попросил Игоря принести ко мне в антресоль Виви, дал Борису денег — даже больше, чем надо, — чтобы тот купил в «Левантийском Востоке» на площади Фрари «весенних рулетиков», после чего комиссар Кампана с заразительной радостью погрузился вместе со своими дядюшками, сестрой и младенцем в атмосферу вечного детства, которую всегда так беспощадно критиковал. С нашей стороны это была настоящая, осязаемая поддержка бедному Альвизе, которому после изнурительного дня, проведенного в кабинете без окон, с видеокамерой и убийцей, так душераздирающе улыбавшимся этой камере, как будто он участвовал в ток-шоу «Окончательный приговор», не к кому было пойти.

Иоган Эрранте был на пределе уже несколько недель. Его предприятие, подкошенное кризисом, могло выжить только при условии заключения этого контракта на обслуживание домов престарелых, Сальваторе то и дело выскакивал с требованиями погасить какие-то мифические задолженности за квартиру, Молдавия все больше погрязала в разрухе. А самое главное — унизительное сознание того, что ты ничего не можешь сделать для своих, тех, кто остался там, дома. Каждое утро, когда Нина улыбалась ему, стараясь скрыть свое разочарование, а может, отвращение, у него разрывалось сердце.

Чувство унижения — это был злой гений Иогана, его вечная пытка. Чего он только не делал, чтобы справиться с ним, но с самой его нищенской юности оно постоянно портило ему жизнь.

Альвизе ожидал услышать знакомую песню о тяжелом детстве, которую обычно затягивают, по подсказке адвокатов, закоренелые преступники. Но молдаванин был не из тех рецидивистов, что шпарят вам наизусть, как Библию, список смягчающих обстоятельств, как будто разминаясь перед судом на комиссаре. Наоборот, Эрранте откровенно рассказал о снедавшем его невыносимом чувстве унижения, чтобы показать, насколько измучило его это чудовище, которое то и дело требовало пищи: в виде либо какой-нибудь безумной выходки, либо, как в этот раз, убийства. Его словоохотливость насторожила комиссара, усмотревшего в ней признаки психического расстройства, мысль о котором посетила его еще накануне. Этот Иоган давно уже ходил по краю пропасти, и в день убийства квартирный хозяин своими бреднями столкнул его вниз.

В тот день, приехав в дом престарелых в Маркой, Иоган обнаружил, что забыл на ферме фаянсовые фигурки, которыми собирался украсить торт, с тем чтобы старики могли потом забрать их себе, что было крайне важно для успеха всего праздника. Директор напустился на него с упреками, обвиняя в нерадивости и рассеянности, и пригрозил погубить его репутацию (как будто у него была репутация!), ославив его перед другими возможными клиентами, и Иоган почувствовал, что сидевшее в нем чудовище проголодалось. Случившееся недоразумение ставило под удар всю его банкетно-богадельную будущность. Иогану не оставалось ничего другого, как вскочить в грузовичок, слетать на ферму, забрать эти чертовы фигурки «made in China» и пулей вернуться обратно. Что он и сделал бы, конечно, если бы посреди двора не увидел Сальваторе с нацеленным в небо карабином. Вместо обычного бесцветного «здравствуй» хозяин набросился на жильца с руганью, стал орать и плеваться, вымещая на нем свою вселенскую злобу. Когда он обозвал его жалким иммигрантишкой, посмеялся над его акцентом и предрек скорое разорение, Иоган вдруг почувствовал, как внутри у пего поднимается буря протеста против собственной невезучести. Возможно, ему удалось бы справиться с собой, но Сальваторе направил карабин на его грузовичок, купленный после того, как тот же Сальваторе погубил предыдущий, и за который он выплачивал кредит банку и проценты, а еще по векселям каждый месяц, и так еще много лет. А без него, без этого грузовичка, никого «Errante Catering» не будет, ничего не будет — конец. И тут на Иогана снизошел странный покой, он залез в грузовик, выбрал в футляре самый большой нож и вышел во двор, где Сальваторе брызгал слюной, изрыгая ругательства. Не задумываясь над тем, что он делает, Иоган пошел прямо на Сальваторе, обошел его, обхватил левой рукой, а правой, той, в которой был нож, заставил замолчать. Несмотря на карабин, на торчащие в стороны локти, перерезать горло оказалось очень просто, удивительно просто. Руки Сальваторе опустились, он выронил карабин, а потом, как в замедленной съемке, сполз вниз и уткнулся лицом в землю. Наконец-то он перестал его унижать, и все было бы хорошо, тихо и мирно, если бы не кровь. Она все била и била неиссякаемой струей из перерезанной шеи, и Эрранте понял, что дело плохо. Он сбросил тело в пруд и утрамбовал землю, чтобы скрыть кровь и следы. В его работе гигиена — первое дело. Он продезинфицировал нож, протер лицо и руки специальным чистящим средством, которым пользовался на кухне, сменил брюки и свитер. Наводить чистоту — это он всегда любил. После этого тем же ножом он проделал то, ради чего приехал, — вскрыл пакет с фигурками. Сорок три нужные ему статуэтки он положил вместе с выпачканной кровью одеждой рядом с собой, на переднее сиденье целого и невредимого грузовичка, который точно был бы продырявлен этим Сальваторе, как и предыдущий, оставь он его в живых. Тут либо он, либо Сальваторе, неправедный выстрел из карабина против праведного удара ножом. Любой на его месте поступил бы так же. Он тронулся и поехал по направлению к Маркону, где его ждала Нина. На стоянке для отдыха в Фаваро выбросил в урну одежду, затем въехал на развязку автомагистрали и вскоре влился в общий поток. Вместе с Ниной они роздали фигурки, лишь чуть-чуть задержав отбой. При этом Иоган испытывал особое удовлетворение, ведь он оказался таким добросовестным, что даже убил человека, чтобы эти старики получили обещанных им кошечек, собачек и птичек. Только потом, когда они убрали посуду и сложили столы, он рассказал жене о том, что произошло на ферме. Он не собирался этого делать, но за пятнадцать лет совместной жизни ни разу ничего не скрыл от нее. Она заплакала, слезы сверкающими бриллиантами катились по ее красивому неподвижному лицу. Комиссар должен узнать, что Нина была самой красивой девушкой Кишинева и что с самой их свадьбы Иоган страшно боялся, что ему не удастся сделать счастливой эту прекрасную женщину, которая могла бы найти себе в мужья кого-то и получше, а выбрала, к их общему несчастью, именно его. До того, как он ей признался, до того, как она заплакала, он решил, что вернется на ферму, как они возвращались каждый вечер, и сделает вид, что удивлен и расстроен гибелью хозяина. Но Нина сказала, что полицейские отлично умеют проверять, чем человек был занят, особенно если этот человек иммигрант, пусть даже у него в порядке все документы. Они узнают про забытые фигурки, про то, что он уезжал, про стычку с директором богадельни. Когда станет известно, что Иоган заезжал домой, его арестуют, и доказывай им потом, что он не убийца, что все случилось из-за этих фигурок, из-за карабина, из-за кредита на грузовичок, — все равно его посадят в тюрьму.