В это же время обнаружилась первая интрига, которую плел Богуш, приятель доктора Реттингера. Он посоветовал Реттингеру, чтобы тот еще до приезда в Москву посла Кота, постарался добиться каких-либо политических успехов.
В понимании генерала, как, впрочем, и многих других высокопоставленных лиц, не следовало решать вопросов срочных и важных, а стараться лишь обеспечить себе «личные успехи», к этому всегда стремилась, часто путем именно интриг и происков, и всегда, принося вред общему делу.
Военное соглашение, в понимании Богуша, должно было явиться его большим личным успехом.
В принципе первую деловую беседу с советскими органами по военным вопросам Андерс провел лишь 16 августа, через два дня после подписания соглашения. Беседа была краткой, вступительной, затрагивающей вопросы организации польских частей в СССР. На этой встрече генерал Памфилов проинформировал Андерса о лагерях военнопленных, бывших польских солдат, и назвал их число — около двадцати тысяч рядовых и свыше тысячи офицеров. Это должно было стать основой для формирования первых воинских частей в Советском Союзе.
Уполномоченным Советского правительства по вопросам формирования Польской армии в СССР был назначен генерал-майор Жуков Георгий Сергеевич, его постоянным офицером связи при штабе Польской армии — полковник Волковыский, уполномоченным же Генерального Штаба Красной Армии — генерал Памфилов, заместитель начальника Генерального Штаба маршала Шапошникова, а постоянным офицером связи Генерального Штаба Красной Армии при штабе Польской армии — полковник Евстигнеев.
Примерно 20 августа Андерс назначил меня своим адъютантом.
С этого момента я принимал участие во всех важных совещаниях, заседаниях и других собраниях и встречах, как польских, так и польско-советских. Мое назначение адъютантом Андерса не регламентировалось какими-либо определенными обязанностями. Я делал все, что мне поручалось, включая представительство его особы, а иногда и замещение генерала. Я писал приказы, составлял речи, ездил на совещания, писал протоколы, вел переписку генерала как служебную, так и личную, а также секретную, а иногда и сугубо личную. Участвовал в заседаниях, ездил по различным делам к Памфилову в Генеральный штаб Красной Армии, а также к Жукову, с которым мы решали вопросы освобождения польских граждан из тюрем, лагерей и т. п. Я жил вместе с Андерсом и выполнял много обязанностей, замещая его. Профессор Кот так определил мое положение: «В течение двух лет Климковский являлся адъютантом, секретарем, архивариусом, казначеем и ближайшим поверенным генерала Андерса».
Для облегчения моей работы, приобретавшей самый различный характер, я получил от Андерса письменную доверенность следующего содержания:
«Доверяю поручику Климковскому Ежи, офицеру для особых поручений, вести от моего имени все вопросы, касающиеся польских вооруженных сил в СССР, со всеми представителями органов СССР».
Такую же доверенность имел полковник Окулицкий, начальник штаба армии.
Это были далеко идущие полномочия, дававшие мне полную самостоятельность в решении вопросов. С другой стороны, они позволяли обстоятельно познать совокупность всех наших проблем в Советском Союзе. Я был также уполномочен отдавать от имени генерала приказы, чем никогда не пользовался.
Тем временем все больше самых разных людей приходило к Андерсу то по личным, то по общим вопросам. Близкие знакомые приходили почти каждый день то на обед, то на завтрак. Вечера Андерс резервировал для себя. Но завтраки и обеды вскоре приобрели известность. На них ежедневно собиралось больше восьми человек. Еды было вдоволь. Самые изысканные блюда, причем в неограниченном количестве, всегда были в распоряжении собеседников, количество всяческих напитков также было немалым. Эти популярные приемы у генерала называли «опасением» — объеданием.
В это время обсуждался также вопрос о выезде Жукова вместе со мной в Лондон к Сикорскому для подробного обсуждения военного польско-советского соглашения и сотрудничества военного характера. Однако выезд не состоялся, так как мы получили сведения, что Сикорский сам собирается прибыть в Москву.
19 августа в Генеральном штабе Красной Армии состоялось широкое совещание по вопросу организации польских вооруженных сил в СССР. На этом совещании решили сформировать две польских пехотных дивизии и один запасной полк. Это было очень мало. Одновременно выразили надежду, что если наплыв будет большим, то будет обсужден вопрос об организации новых частей. Формирование дивизий было решено проводить на основе советских уставов в уменьшенном составе: одиннадцать тысяч человек. На этом же совещании решили, что полное вооружение эти дивизии получат от советских органов сразу же при их организации. Кроме того, ко всем польским частям определили офицеров связи Красной Армии.
Во второй половине августа освободились из Лубянки генералы Михал Карашевич-Токаржевский, Ярнушкевич, Пшездецкий и много других сотоварищей.
Но тогда же и начались первые интриги и происки. Велось неустанное соперничество по поводу должностей. Непрекращающиеся интриги становились какой-то эпидемией, сводившей на нет самые лучшие намерения и парализовавшие все наши усилия. Момент благородного порыва у наших высокопоставленных лиц прошел быстро и началось взаимное «уничтожение», кляузы, склоки и т. п. В результате начали транжирить время и силы на междоусобную войну и погружаться в отвратительную грязь.
Все меньше говорилось о неотложных делах, о существе вопросов (конечно, за исключением официальных речей), а все больше о должностях, званиях и почестях.
Первое столкновение произошло между Андерсом и Токаржевским. Токаржевский чувствовал себя глубоко оскорбленным тем, что не он, а именно генерал Андерс стал командующим польскими вооруженными силами в СССР. Его больше всего задевало, что он, старший по званию генерал и «создатель подпольной армии в Польше», был так недооценен и обойден. К тому же между Андерсом и Токаржевским с давних лет велась старая вражда. Сейчас оба считали, что настало наилучшее время отыграться друг на друге, подходящий момент для того, чтобы рассчитаться с недругом.
В это период, стали распространяться разговоры с массой подробностей, весьма компрометирующих Андерса, о котором, правду говоря, довольно много слухов ходило еще в Польше.
Генерал Андерс, сын помещика немецкого происхождения, воспитанный в русских школах, привык с ранней молодости к беззаботной и вольготной жизни. Он не мог примириться со скромными условиями, в которые его ставила военная служба. Для того чтобы пополнить свое жалованье и одновременно, чтобы войти в среду польской аристократии, он начал заниматься «конным спортом», для чего обзавелся собственной конюшней скаковых лошадей. Это вскоре переросло в привычку, алчность, и в результате превратилось в заурядный азарт. Причем этот «спорт» требовал крупных денежных сумм и риска. Свою частную конюшню он содержал на казенном фураже, что было только началом. Первый крупный скандал по этому поводу разразился в 1929–1930 г. в Бялокрынице, где полковник Владислав Андерс командовал бригадой, а своих скаковых, рысистых лошадей содержал в конюшнях 12-го уланского полка. Подполковник Рупп, командир этого полка, подал командованию Люблинского военного округа рапорт, в котором обвинял полковника Андерса в злоупотреблениях и требовал возмещения стоимости фуража, израсходованного на его лошадей. Дело, конечно, до суда не дошло, чему способствовал бывший в то время начальником интендантской службы генерал Даниель-Конаржевский. Все окончилось переводом командования бригады из Бялокрыницы в Броды с полковником Андерсом и его лошадьми. Подполковник Рупп за то, что осмелился обвинить своего начальника в злоупотреблениях, был уволен на пенсию.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
