полторы тысячи, а расход на рабочих в эту ночь был особенно велик, поэтому Нахимов решил приехать сюда сам.
– Что тут такое у вас, братцы? – обратился он к одной кучке солдат в тылу бастиона. – Почему стоите без дела?
– Потому силов-возможностей не имеем, вот почему! – раздался в ответ из темноты звонкий голос.
– Тут поразворочено все, сам черт ногу сломит! – поддержал его другой, не менее звонкий, и третий такой же:
– Бандировка донимает: много дюже погибает нашего брата зря!
– Ишь ты ка-ак!.. «Силов-возможностей» не имеют, а голоса не слабые-с! – заметил Нахимов. – Страм-с, братцы! Чистый выходит страм!.. В руку французам играть хотите-с!.. Шесть месяцев учат вас под огнем строиться-исправляться, а вы мне вдруг – «силов-возможностей не имеем»! Да вы русские или нет, а?.. Русские или нет?
– Точно так, русские, ваше превосходительство! – ответили в передних рядах, а в задних кое-кто обратился к матросам, артиллеристам бастиона:
– Это что за генерал такой?
– Деревня! Не знают чего! – обиделись матросы. – Да это же сам Пал Степаныч!.. Он не генерал вовсе – адмирал…
– Какой такой Пал Степаныч?
– Как это «какой»? Нахимов – известно!
И вот вдруг из задних рядов еще голос хоть и не очень звонкий, однако же добротный и даже как будто радостный:
– Пал Степаныч!
– Ну, что там еще «Пал Степаныч»? – спросил темноту Нахимов.
И тот же голос крикнул в ответ еще радостней:
– Сделаем, Пал Степаныч, не тужи!
– Вот это другое дело, братцы… А то как же можно-с: «силов-возможностей»?..
– Пал Степаныч!.. Пал Степаныч, сделаем! – загудели голоса кругом. – Берись, ребята!
И потом прилетали и рвались так же часто, как и прежде, бомбы, освещая при полете и взрывах на короткие моменты руины славного бастиона, но полторы тысячи кирок и лопат очень дружно долбили и отбрасывали землю, и к рассвету четвертый бастион сделался не хуже других вполне способен к новому бою.
IX
Но мало было все-таки очистить рвы, насыпать валы, прорезать амбразуры, исправить крыши блиндажей и пороховых погребов; для того чтобы продолжать огневой бой с богатым боевыми припасами противником, надо было иметь налицо снаряды, порох… Снарядов оставалось очень мало, пороху еще меньше.
Спешно направил Нахимов одного из своих ординарцев, мичмана Шкота, в Луганск на завод, чтобы ускорить доставку оттуда снарядов, а оставшийся не у дел с отставкой Меншикова начальник его штаба генерал Семякин командирован был Горчаковым в Берислав и Николаев, встряхнуть как следует тыл, чтобы как можно скорее выжать оттуда все застрявшие там транспорты пороха. На наем подвод и тому и другому из посланных толкачей были отпущены большие деньги.
Пока же собирали порох в самом Севастополе и в окрестностях его – в артиллерийских парках, – откуда только могли. Вывезли запасы береговых батарей, оставив им всего по тридцати зарядов на орудие, разрядили бывшие на складах ружейные патроны… По два и по три в день отправлял Горчаков своих адъютантов в Петербург, чтобы военный министр Долгоруков и сам царь прониклись муками порохового голода Севастополя.
– Ах, этот князь Меншиков, этот князь Меншиков! – то и дело недобрым словом вспоминал своего предместника Горчаков. – Какое гнусное наследство он мне оставил!.. Что делал он здесь? О чем думал?.. Вот честь и слава России поставлены на карту из-за чего? Из‐за того, что нет пороху! Ах какое подлое наследство я получил!
Однако, заботясь о чести и славе России, Горчаков отнюдь не забывал и о своей чести и славе. Теряя голову под натиском рвущихся в Севастополь двойных по сравнению с его силами полчищ интервентов, он всячески стремился подготовить царя Александра к самому худшему известию, заранее свалив на Меншикова всю ответственность.
«Ход дел в Крыму издавна испорчен, – писал он царю, – и, полагая даже, что мне удастся отстоять Севастополь до прибытия сорока батальонов, следующих из Южной армии, что, впрочем, весьма сомнительно, я не менее того буду гораздо слабее неприятеля, который стягивает сюда огромные силы, если со своей стороны не получу нового, значительного подкрепления.
Положение наше в высшей степени трудно, и одно ослепление неприятеля может поправить наши дела… Быть может, Бог по особой милости выручит нас, но вашему императорскому величеству должно быть готовым на все: и на потерю Севастополя и на уничтожение большей части его храброго гарнизона.
Осмелюсь доложить, что от высылки сюда нового, особого запаса пороха и новых подкреплений будет зависеть многое для величия и славы царствования вашего, иначе будет очень худо впоследствии…»
Недвусмысленно давал Горчаков понять царю, что он может не только не отстоять Севастополь, но даже потерять и весь Крым, если ему не пришлют самым экстренным способом двадцать-тридцать тысяч пудов пороху. Пока же он сделал распоряжение по гарнизону, чтобы из каждого орудия производили не больше двадцати выстрелов в сутки. В случае же, если бы в ближайшие два-три дня не подошли транспорты пороху, он решил совсем прекратить ответную стрельбу на канонаду противника, оставив последние снаряды на отражение штурма. Надеясь же при этом последнем акте защиты Севастополя больше всего на штыки, Горчаков послал приказ князю Урусову немедленно передвинуть 8-ю дивизию из-под Евпатории, где она продолжала стоять, на Инкерман.
То соображение свое, что интервенты могут атаковать его в тыл, высадившись на Каче, он все-таки не оставил, и качинский отряд был им значительно усилен.
Уже через день после того как он подписал и разослал по гарнизону приказ о двадцати выстрелах, решено было выпустить и другой приказ: о пятнадцати зарядах в день для орудий, охранявших самые важные точки обороны, о десяти – для второстепенных пунктов, и о пяти для остальных. Ему казалось уже, что дни Севастополя сочтены.
И как будто только затем, чтобы утвердить его в этой вредной мысли, попавший в плен француз-минер стал кричать, проходя по площадке четвертого бастиона, что бастион этот вот-вот взлетит на воздух, что под минные галереи русских здесь французы подвели контрмины, и в них уже все готово для взрыва.
Конечно, это была большая оплошность офицеров бастиона, пустившихся в разговоры с пленным минером. От них пошла гулять зловещая новость к юнкерам, от юнкеров – к матросам и солдатам, которые ежеминутно начали ожидать взрыва и спрашивали даже, когда же их уведут с бастиона.
Но больше всех других обеспокоен был вздорным слухом сам главнокомандующий. Напрасно убеждал его Тотлебен, что подкопаться под галереи четвертого бастиона французы не могут по причине очень крепкого скалистого грунта, Горчаков счел нужным предупредить даже и царя, что Севастополь на краю гибели, что взрыв четвертого бастиона откроет врагу ворота города.
Тотлебен снова, как и за месяц до того, устанавливал неопровержимо, что минер-француз врал, подобно тем
