и достать красного вина поблизости было негде, – подкрасили вишневкой стакан воды, Даша сама, как виновница торжества, преподнесла его Нахимову, и все с разных сторон потянулись шумно чокаться с ним, отчасти чтобы скрыть суматохой кое-какой конфуз.
Колтовской, приметив, из какой бутылки доливали стакан с водой, наблюдал с улыбкой, как отнесется его адмирал к подделке, но Нахимов сделал вид, что напиток получился как раз по его вкусу и желанию.
Он сидел за столом в этой очень тесной, насквозь пропах зеленым луком и другими густыми и стойкими запахами хатенке, благодушно веселый. Участливо вглядываясь в голубые глаза Даши своими, тоже голубыми, слегка прищуренными глазами, внимательно выслушал ее рассказ, как послушно вел себя ее жених на первом перевязочном пункте, когда попал туда, раненный пулей в мягкую часть левой руки около плеча, и какая здоровая оказалась у него кровь: у очень многих раненых, даже если и совсем царапина, а не рана, даже если просто пиявку приставили к сильному ушибу, то и в укушенном пиявкой месте начинается почему-то рожа – а это очень скверная штука! – у него же и следа не было рожи – вот какая кровь!
Матрос Лукьян Подгрушный, с мягкими еще, но густыми темными усами, кареглазый плечистый дюжий детина, глядел и на свою невесту и на адмирала с большим белым крестом на шее одинаково озабоченно: видно было, что он все-таки ждет с некоторым страхом, что вот-вот его бойкая Даша скажет что-нибудь не то и не так и раздосадует командира порта.
Однако Нахимов остался неизменно благодушен до конца, когда уже начало заметно смеркаться. Он даже поковырял вилкой в икре особенно большого бычка, когда начали усиленно упрашивать его что-нибудь откушать, хотя и говорил направо и налево, что он только недавно обедал.
О том, что раненые после ампутации плохо выздоравливают, а многие из них погибают вследствие рожи, он знал, конечно, так как часто бывал и на перевязочных пунктах, и в госпитале на Северной. Совсем недавно, например, умер от такой же точно раны в руку, какая была у жениха Даши, полковник Лушков, только что назначенный, всего, может быть, за неделю перед ранением, командиром Волынского полка на место генерал-майора Хрущова. Знал он и то, что под влиянием большого числа неудачных исходов своих операций академик Пирогов становился все мрачнее и мрачнее, наконец, заболел сам и слег и лечит себя черникой.
Поэтому выбор Даши он, заматерелый холостяк и даже, по мнению флотских дам, яростный противник брака, одобрял про себя и вслух, говоря ей:
– Жених хорош!.. Жених по невесте, вполне-с!.. Вот отстоим Севастополь, сыграем тогда свадьбу-с… Приглашай тогда и меня… В шафера, правда, я уж не гожусь – устарел, в посаженые отцы не вышел – надо женатого, а вот свадебным генералом быть могу-с!.. Могу ведь, а? – обратился он через стол к Кошке, который сидел против него и не сводил с него восторженных хмельных глаз.
Когда кивнул ему Нахимов, он тут же вскочил, руки прижал ко швам и выкрикнул с чувством:
– Ваше превосходительство!
Вспомнил приказ о производстве в адмиралы и смешался:
– Виноват! Ваше высокопревосходительство! – но тут же оправился, увидев улыбку Нахимова: – Павел Степаныч!.. Я еще в надежде даже, что, как если разрешите, и на вашей свадьбе казачка спляшу в лучшем виде!.. Поразогнала, конечно, бандировка всех невестов, ну да Севастополь отстоим – они вернутся, а уже лучше вас жениха им не найтить в жизнь!
– Ка-кой комплиментщик! – сложив руки, засмеялся Нахимов. – Это уж называется: благодарю-с, не ожидал-с!
Беловолосая девочка лет четырех, которую мать-матроска держала на руках, а потом опустила на пол, сказав устало: «Ну тебя совсем, какая тяжеленная телушка!» – проворно протиснулась между ног толпы прямо к этому важному генералу в золотых эполетах и ушла в него глазами, задрав головенку и открыв рот.
– Ишь ты ведь, какая любопытная! – заметил ее Нахимов, поднял и посадил к себе на колени.
– Как тебя зовут? – вздумал спросить девочку Колтовской, но она только чуть покосилась на него, а ответила этому старику в красивых эполетах и с белым крестом на шее:
– Катька!
Голос у нее оказался басовитый.
– Сиротка, – сказала о ней Даша, – отца еще в январе убили.
– А кто отец был? – спросил Нахимов.
– Селиванкин фамилия… На втором бастионе смерть получил…
– Селиванкин?.. Помню Селиванкина.
Нахимов старательно пригладил белые Катькины вихры и сказал ей вдруг притворно строго:
– Уезжать отсюда надо-с! Где мать, покажи-ка!
Девочка пошарила по толпе глазами и протянула пальчик:
– Во-он мамка!
Женщина в белесом платочке, с худым, скуластым, успевшим уже загореть, не то обветриться лицом, выступила вперед из толпы.
– Уезжать надо с Катькой, а то, ну-ка, не убережешь ее тут, – обратился к ней Нахимов.
– Одна, что ль, у меня Катька? – отозвалась матроска. – Окромя ее двое еще есть.
– Вот видишь ты! Трое, а ты их как бережешь? Скажешь, денег нет на отъезд, – приходи ко мне в штаб, там тебе выдадут пособие.
– Спасибо вам, Павел Степаныч, – низко поклонилась матроска, но Нахимов сказал приглядевшись:
– Не вздумай только потом здесь остаться, взыщу-с!
– А может, замирение выйдет, ваше высокопревосходительство? – робея спросил жених Даши.
– Не жду-с! – решительно ответил Нахимов и нахмурился. – Никакого замирения пока что не может быть и не будет-с!
IV
Апрель в Севастополе явился не только месяцем теплой весенней ласки, буйной зелени и цветов и кое-какого отдыха от жестокой одиннадцатидневной бомбардировки, это был еще и месяц надежд на скорый мир и снятие осады.
Много ходило тогда слухов о венских конференциях, на которых действительно решалось как раз в это время, продолжать или закончить войну, оказавшуюся слишком убыточным предприятием для западных держав. Правда, уже к концу апреля венские конференции зашли в тупик, но в Севастополе об этом еще не знали.
Пехотные полки видели, как празднуют моряки разных экипажей, и вот решено было среди пехотного офицерства четвертого отделения оборонительной линии устроить свой праздник в одном из полков. Хрулевым был выбран для этого Охотский полк, праздновать же нужно было нечто обязательное, определенное; остановились на том, что охотцы честно и славно несли шестимесячную, приравненную указом Николая к шестигодовой, боевую службу по защите Севастополя, появившись здесь накануне Инкерманского боя. Днем праздника выбрано было 1 мая.
Часто случается так, что, когда назначают заранее день торжества на свежем воздухе, начинает вдруг строить всякие каверзы погода. И охотцы и их соседи по бивуаку ретиво принялись готовиться к празднику, но как раз в разгар этих хлопот и забот – 27 апреля – хлынул проливной дождь. Думали, что каверзы кончатся на этом, но
