Прежде чем Саймон успел осознать смысл сказанного, дальняя стена комнаты вздулась пузырем. Часть ее взметнулась, как бы, оторвавшись. Кто-то, одетый в ярко-зеленое, с ярко-рыжими волосами, резко контрастирующими с одеждой, шагнул через отверстие.
Саймон сам удивился, моментально узнав дядю Джирики Кендарайо'аро. Ситхи в ярости бормотал что-то — Саймон мог догадаться о его состоянии лишь по голосу, так как лицо его было совершенно бесстрастным. Кендарайо'аро поднял голову и вдруг заметил Саймона. Его угловатое лицо побелело, как будто кровь отхлынула, как вода из опрокинутого ведра.
— Судходайя! Иси-иси-йе-а судходайя! — задохнулся он, голос его исполнился такого возмущения, что перестал быть похожим на голос.
Кендарайо'аро медленно провел своей изящной, унизанной кольцами рукой по глазам, как бы пытаясь стереть с них видение долговязого Саймона. Не в силах достичь этого эффекта, дядя Джирики совершенно по-кошачьи зашипел, затем повернулся к Адиту и начал что-то говорить ей на быстром и плавном наречии ситхи, которое на этот раз не снимало впечатления крайней разъяренности говорящего. Адиту выслушала его тираду, не дрогнув; ее глубокие глаза с золотистой искоркой были широко распахнуты, но не испуганы. Когда Кендарайо'аро закончил, она спокойно ответила ему. Дядя ее обернулся и снова взглянул на Саймона, делая какие-то волнообразные жесты растопыренными руками, пока слушал ее неторопливые объяснения.
Кендарайо'аро глубоко вздохнул, позволив сверхъестественному покою снизойти на него, и стоял неподвижно, подобно каменному изваянию. Лишь глаза горели, как яркие светильники, на его неподвижном лице. После нескольких мгновений этого полного покоя он вышел без единого слова или взгляда, мягко ступая, в дверь, ведущую из жилища Джирики.
Саймона потрясла несомненная сила гнева Кендарайо'аро.
— Ты говорила что-то о нарушении правил?.. — спросил он.
Адиту странно улыбнулась.
— Не трусь. Снежная Прядь. Ты же Хикка Стайя, — она провела рукой по волосам, совсем по-человечески, затем указала на полог, через который вошел ее дядя. — Пойдем к брату.
Они шагнули в солнечный свет. Эта комната была также создана из колышущихся тканей, но часть ее на одной из длинных стен была скатана и поднята к потолку; открывался прекрасный вид на сбегающий вниз холм. Под ним лежала мелкая тихая заводь той же самой реки, что протекала перед дворцом Джирики. В этом месте она образовывала широкий пруд с узкой перемычкой, окруженный тростниками и осинами с их звонкой дрожащей листвой. Маленькие красно-коричневые птички победоносно прыгали по камням посередине пруда, как завоеватели по бастионам захваченной крепости. На краю пруда черепахи нежились на солнце, проникавшем сквозь листву деревьев.
— Вечером здесь чудесно поют цикады.
Саймон повернулся и увидел Джирики, который стоял в тени у противоположной стены.
— Добро пожаловать в Джао э-Тинукай, Сеоман, — сказал он. — Вот мы и встретились.
— Джирики, — Саймон бросился вперед. Не раздумывая он заключил хрупкого ситхи в свои крепкие объятия. Принц на минуту напрягся, затем расслабился. Его сильная рука похлопала Саймона по спине. — Ты ведь так и не попрощался, — сказал Саймон, потом смущенно отстранился.
— Не прощался, — согласился Джирики. На нем было длинное свободное одеяние из какой-то тонкой голубой материи, стянутое на талии широкой красной лентой, он был босиком. Его лавандовые волосы спускались косами на уши и были собраны на макушке гребнем из светлого полированного дерева.
— Я бы умер в лесу, если бы ты мне не помог, — сказал Саймон коротко, затем неловко рассмеялся. — То есть, если бы Адиту не пришла, — он обернулся к ней; сестра Джирики с интересом наблюдала происходящее. Она кивнула головой в знак признания справедливости сказанного. — Я бы умер. — Говоря это, он вдруг осознал, что так оно и было бы. Он ведь уже начал умирать, когда его нашла Адиту, с каждым днем все больше отстраняясь от жизни.
— Ну что ж, — Джирики сложил руки на груди. — Для меня это большая честь, — то, что я смог помочь. Это все равно не освобождает меня от моих обязательств. Я обязан тебе жизнью дважды. Ты для меня Хикка Стайя, каковым и останешься, — он обернулся к сестре. — Бабочки собрались.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Адиту начала отвечать на своем певучем наречии, но Джирики остановил ее жестом.
— Говори так, чтобы Сеоман мог понимать. Он мой гость.
Она пристально взглянула на него.
— Мы встретились с Кендарайо'аро. Он недоволен.
— Дядюшка ни разу не был доволен с тех пор, как пал Асу'а. И мне никак не удастся это изменить.
— Это гораздо больше, чем просто недовольство. Ивовая Ветвь, и тебе это известно, — Адиту напряженно смотрела на него, но лицо ее ничего не выражало. Она бросила мимолетный взгляд на Саймона. На какой-то миг смущение, казалось, окрасило ее щеки. — Странно говорить на этом языке.
— Мы переживаем странные дни. Зайчик, и тебе-то это хорошо известно, — Джирики воздел руки к солнцу. — Ах, какой день! Нам нужно идти, всем нам. Как я уже сказал, бабочки в сборе. Я с легкостью говорю о Кендарайо'аро, но на сердце у меня нелегко.
Саймон уставился на него, совершенно сбитый с толку.
— Сначала позволь мне снять с себя это нелепое одеяние, — сказала Адиту. Она так быстро исчезла через какую-то дверь, что, казалось, просто растаяла.
— Почему она назвала тебя Ивовой Веткой? — из всех бесчисленных вопросов это был единственный, который он смог четко сформулировать.
— Почему я зову тебя Снежная Прядь? — Джирики пристально взглянул в лицо Саймону, а затем улыбнулся своей чарующей своеобразной улыбкой. — Так приятно видеть тебя в добром здравии, человеческое дитя.
— Можем идти, — произнесла за его спиной Адиту. Она подошла так неслышно, что Саймон охнул от удивления. Повернувшись, он снова охнул. Адиту сменила свою толстую снежную одежду на платье, которое было лишь дымкой сверкающей и почти прозрачной белой ткани, перехваченной лентой закатно-оранжевого цвета. Ее стройные бедра и маленькая грудь четко обрисовывались под этим невесомым свободным одеянием. Саймон почувствовал, как к его лицу прихлынула кровь. Он рос среди женской прислуги, но много лет назад они выставили его из своей спальни, отправив спать с другими кухонными работниками. Поэтому подобная полуобнаженность необычайно смутила его. Он понял, что неприлично глазеет и быстро отвернулся, густо покраснев. Одной рукой он невольно осенил себя знаком древа.
Смех Адиту был похож на дождик.
— Как хорошо все это сбросить! Там было так холодно, — там, где был этот отрок, Джирики! Холодно!
— Ты права, Адиту, — мрачно произнес Джирики. — Нам так легко забыть о той зиме, что воцарилась вокруг, когда в нашем собственном доме все еще лето. Ну, пошли в Ясиру — туда, где среди собравшихся будут неверящие, что зима вообще возможна.
Он вывел их через странный вестибюль и повел по коридору из ив, усыпанному солнечными бликами. Адиту шла за ним, а замыкал шествие Саймон, все еще отчаянно красный и вынужденный наблюдать ее пружинистую походку.
Увлекшись созерцанием Адиту в ее летнем наряде, Саймон какое-то время ни о чем другом не думал, но даже сестра Джирики с ее изысканным изяществом и все великолепие Джао э-Тинукай не могли заставить его забыться навсегда. Кое-что из услышанного начало беспокоить его: Кендарайо'аро явно был на него рассержен, а перед этим Адиту говорила что-то о нарушении правил, Саймон это ясно слышал. Что же происходит?
— Куда мы идем, Джирики? — не выдержал он, наконец.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— В Ясиру, — ситхи указал рукой вперед. — Вон туда, видишь?
Саймон стал вглядываться, защищая рукой глаза от яркого солнца. Вокруг было столько помех, причем солнце было самой главной из них. Всего за несколько дней до этого он спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь снова согреться. И почему он снова дозволяет тащить себя куда-то, когда хочется только одного: рухнул на землю, прямо в клевер, и заснуть?..
