После того, как офицеры Кавалерийской Школы испортили посевы крестьян, обрушили немало заборов и до смерти запугали своими воинственными воплями немало детей, парфорсную охоту упростили, сделали больше бутафорской, нежели реальной. Зверей оставили в покое, а дабы обмануть собак, егеря стали протаскивать на длинных веревках куски старого тряпья, пропитанные лисьим пометом. Естественно, они делали это заранее, не торопясь, объезжая всякие препятствия. После этих приготовлений пускали собак. Наездники, которые мчались тут же за собаками на полном скаку, уже не могли позволить себе эти объезды… Такая охота «с выволочкой» проводилась ежегодно в окрестностях Санкт-Петербурга между Красным Селом и дачной станцией Дудфгоф. В скачках участвовали даже женщины.
И все-таки охота «с выволочкой» не удовлетворяла требованиям настоящих гурманов парфорса. Настоящую охоту можно было изведать только в Поставах, в имении графа Пржездецкого, у которого насчитывалось 18 фокс-гундов.
На время визитов офицеров столичной Школы граф Пржездецкий сдавал свое имение в аренду военному министерству. Кажется, он имел от этого какую-то выгоду. Хотя куда большая выгода была чисто морального свойства — граф обожал общество и парфорсную охоту.
Вот как описывает эту охоту один из ее участников, бывший драгунский офицер А. Далматов.[12]
«Осень, октябрь. Большая стая «пегих собак». Всадники в красных шапках и кафтанах, с перекинутыми через плечо блестящими трубами. Они вооружены кинжалами и длинными арапниками, которые щелкают по воздуху, действуя на псов. Это доезжачие, ведущие стаю к месту начала охоты, откуда уже выпущен олень.
В полуверсте сзади — глухой ропот лошадей другой группы всадников, куда более большой. Эти едут крупной рысью. Они одеты в мундиры и даже кителя; оживлены и веселы. Лошади громко фыркают, иногда постукивают подкова о подкову… Прибыв в поле, всадники остановились: кто-то слез и стал поправлять седловку, а кто-то закурил… Между тем, олень мчался в направлении видневшегося на горизонте леса. Изредка он останавливался и озирался кругом…
Псы уже учуяли след оленя: они визжат, выказывая страшное нетерпение броситься вперед. Кони топчутся на месте, нервно копают ногами землю.
По звуку рожка стая наконец ринулась вперед, залилась тем присущим только этой породе голосом, который как-то особенно воздействует на охотников.
Олень уже приблизился к лесу, когда, учуяв неприятность, вынужден был опять оказаться в поле. На пути его оказалась деревня. Делая чудовищной высоты прыжки, он стал преодолевать один забор за другим.
Однако стая все приближалась к нему. Псы легко перепрыгивали заборы, а иногда, найдя просвет пошире между жердями, проскальзывали в него.
За собаками во весь опор неслись охотники. Заборы трещали под ударами копыт и порой валились… Но бывало, что валился не забор, а всадник с лошадью. Тогда казалось, что упавшие не соберут костей. Однако уже через минуту всадник, громко кляня черта за непредвиденную задержку, оказывался опять в седле. Бабы и дети ревели навзрыд от страха.
Но вот деревня позади, а до оленя еще не близко…
Спустившись в овраг, лошади, как кошки, стали карабкаться на кручу. После осеннего дождя они спотыкались и скатывались вниз…
25 верст позади. Олень продолжал нестись как стрела. Но расстояние между ним и преследователями сократилось. Псы, почуяв близко добычу, прибавили… «Чу его, чу его!» — подбадривали собак охотники.
Не видя спасения, олень наконец остановился и, повернувшись к врагам своим, с силой ударил рогами первую напавшую на него собаку, за ней — другую. Однако псы уже впились ему в горло и грудь и начали валить его… «Аллали, аллали!» — кричали подоспевшие охотники. А доезжие трубили фанфары — гимн окончания охоты!»
Валентин Пикуль писал про парфорсную охоту Кавалерийской Школы… Если верить ему, то единственной дамой, украшавшей общество настоящих сорвиголов, собиравшихся в Поставах, была некто Цецилия Вылежинская. На момент сборов эту даму влекли в Поставы особые страсти, кажется, не только охотничьи. Она сопровождала охотников повсюду. Последние возвращались в имение на замученных лошадях, поцарапанные и побитые. Иных везли в повозках, ибо ноги их или головы были покалечены. Подобное возвращение сопровождалось серенадой стонов и воплей. Вот впереди этой дружины и гарцевала на серой, в яблоках, кобыле красавица-панна. Разодетая в малиновый фрак и облаченная ниже пояса в белые галифе жокея, она, подобно богине охоты Диане, трубила в рог, чтобы заранее предупредить графа Пржездецкого о возвращении.
А вечером кто мог спускался к общему столу, чтобы стать свидетелем богатого застолья…
Иногда, читая из старых хроник, начинаешь думать, что многое из всего этого — просто фантазии. Однако то, что касается филиала Кавалерийской Школы в Поставах и парфорсной охоты на полях местных селений, — сущая правда. И тому есть документальные свидетельства. Например то, что сам Николай II приезжал в Поставы на охоту и даже имел где-то в окрестностях местечка свой, так называемый «Николаевский охотничий замок»… Надо просто помнить, что все это касается нашей малой родины, что это ее история.
ДИАТОНИЧЕСКИЕ ЦИМБАЛЫШто за дзiунае цуда цымбалы![13]
Цимбалы в Беларуси — не просто старейший инструмент, это еще национальный инструмент. Что известно о цимбалах?
Чаще мы видим и слышим так называемые хроматические цимбалы или усовершенствованные «цимбалы Жиновича», где ударом деревянного молоточка по струнам выбивается любой звук октавы. Диатонические цимбалы извлекают не все звуки, а только звуки гаммы. В этом их архаичность и неповторимость.
Сорок восемь струн устанавливаются над широкой декой, сработанной из еловых досок толщиной не более 10 миллиметров. В деке две или три души (отверстия для резонации, как у гитары).
Почему используют ель? На этот вопрос ответить сложно. Разве что стихами:
Та ялiна злавiла шмат гукау.
«Ель — самое звучащее дерево», — говорят цимбалисты. На высокий регистр идет так называемый «дробнослой», то есть та часть дерева, которая ближе к сердцевине, а на низкий — та, что ближе к коре.
Для крепления колок — слева и справа от деки — используется другое дерево, береза или ясень. Здесь нужен крепкий и одновременно легкий материал. Днище для легкости конструкции может делаться из обыкновенной фанеры.
Кажется, самое главное условие при изготовлении цимбал — это необходимость как можно лучше совместить еловые доски на деке. Такое дело по зубам только настоящему мастеру.
Как раз таким мастером являлся Иосиф Николаевич Новик, столяр из деревни Поживцы. В свое время тот сделал двадцать четыре диатонические цимбалы. Конструкцию разработал сам, заимствуя основу с исконных, дедовских цимбал, слывших за самые «гучные». Его конструкцию пока не повторил никто. Кстати, этот умелец делал не только цимбалы, но и скрипки. А однажды соорудил из дерева кларнет!
И, конечно, еще один необходимый элемент цимбал — молоточки. Эти изготавливаются из твердых пород — ясеня, дуба. У диатонических цимбал они миниатюрные и легкие, как будто специально для женских рук.
Еще одно отличие диатонических цимбал от простых — извлечение звука. Пользуясь диатоническими цимбалами, музыкант после удара не сразу поднимает молоточек, — колеблющаяся струна успевает на какое-то мгновение несколько раз ответить, ударить по молоточку. Эта казалось бы маленькая деталь совершенно меняет звучание цимбал. Инструмент начинает петь тем прерывистым, хрупким «голосом», который очаровывает даже самого равнодушного к стародавней музыке слушателя.
Тая песня, як возьмеш цымбалы,
К нам даносiць пачуццi з мiнулых вякоу.
Специалисты музыки утверждают, что цимбалы не являются солирующим инструментом; в оркестре солирует либо скрипка, либо гармонь. «Подбивать на цимбалах», — это выражение старых музыкантов как будто подтверждает такое мнение. Цимбалы нужны в оркестре, чтобы создать фон, гармонию. Но древнему инструменту за его многовековую историю, конечно, приходилось солировать. На цимбалах можно как подыгрывать, так и играть, вести мелодию. Неспроста в старину этот инструмент был главным на белорусских свадьбах. Без него этот праздник не являлся праздником.
Вы з каханай мяне павянчалi.
Вот рассказ последнего из живых участников некогда знаменитого Груздовского ансамбля цимбалистов Ивана Иосифовича Мацкевича.
«Батька мой играл на скрипке. А меня учил на цимбалах. Таким способом хотел гроши добывать, когда я освою инструмент. Было мне в то время лет пять. Как плохо играю — он мне смыком по руке!
