остался. Я следил, как все уменьшалась его фигура, пока совсем не исчезла за поворотом. На душе у меня сразу стало очень тяжело.
Странное дело, и Шёнфёльд и Шалго тоже нам советовали разделиться — тому, кто бежит один, успех почти обеспечен, — но я сейчас все-таки чувствовал: хорошо, что мы вдвоем, что рядом со мной товарищ. Я размышлял, что, случись с Белой какая беда, не знаю, найдутся ли у меня силы, чтобы продолжать бегство одному. Возможно, что вдвоем идти заметнее — это уже показал опыт, лучше пробираться поодиночке, — и все-таки я был рад, что мы бежали вдвоем. Часы, которые я провел один, казались мне бесконечно длинными. Я ждал, а мое сердце наполнялось тревогой за каждый шаг Белы. О себе я так бы не беспокоился. В эту минуту он был мне дороже родного брата.
Наконец, около десяти часов, я заметил тлеющий огонек сигареты. По дороге шел человек. В нескольких метрах от меня он остановился, беспомощно озираясь по сторонам, и тихо начал насвистывать песню красных солдат. Я тотчас подхватил мотив, тоже начал свистеть и сделал шаг навстречу незнакомцу.
Мы пожали друг другу руки:
— Ну, пойдемте, товарищ.
Приветливый и теплый голос, как будто передо мной — старый знакомый. Человек взял меня за руку и повел в темноте по шоссе. Луна еще не взошла, только звезды мерцали. Трещали кузнечики; казалось, их было так же много, как звезд на небе.
— Да, — рассказывал шахтер, — мы все-таки забастовали. Напрасно они запугивают нас двумя тысячами жандармов. С голоду подохнуть? Тогда пусть лучше стреляют из ружей. Это человечнее… Вы знаете, сколько мы зарабатываем? За одну неделю стоимость четырех кило хлеба. Мы не можем так каждый день работать. Жизнь ли это? Работать целую неделю за четыре килограмма хлеба! Деньги тают, цены растут. Невозможно больше это терпеть. Год назад мы уже бастовали в защиту русских.[18] Господин моряк на коне[19] сговорился с поляками, что мы им поможем. Как бы не так! Пусть идет со своей бандой, если хочет, а мы и одного куска угля не дадим. У русских теперь все хорошо, они покончили с беляками… Теперь мы будем бастовать за самих себя.
Мы вошли в палисадник самого крайнего дома. Он был так мал, что в нем, пожалуй, и две курицы не смогли бы найти себе корм. Мы поднялись по трем ступенькам, открылась дверь в узкую кухоньку. Там нас встретила вся семья шахтера: жена, четверо детей; самая старшая девочка — уже подросток, младшая еще ползала по полу. Да и она оказалась не самой маленькой — еще одна спала в комнате, в корзине.
Там был и Бела, он уже переоделся. Полыхал огонь в печке. Над ней сушилась развешанная одежда моего друга. Счастливые, сияющие лица ласково смотрели на нас, когда мы вошли. Я на одно мгновение забыл о заботах, беде, преследованиях.
Позднее я узнал: в ют день была организована в Будапеште на нас облава. Всю ночь ходили полицейские и сыщики по гостиницам, ресторанам. Они вламывались ко всем нашим родственникам, друзьям, знакомым.
Прошло три дня со времени нашего побега. Директор тюрьмы был в ужасном расстройстве и подумывал о том, чтобы подать прошение об уходе на пенсию. Тамаш Покол бесился. Во вторник и среду он опять проехал по границе. Из какого-то фонда он повысил сумму вознаграждения за нашу поимку до десяти тысяч крон, а деньги в качестве депозита положил в сберкассу города Ваца с условием выдачи на имя того, кто поймает нас. Клерикальная печать усердно комментировала его «патриотическое» жертвоприношение. В среду в вечерней газете уже сообщили об этой новости: десять тысяч крон получит тот, кто поймает нас живыми или мертвыми.
Десять тысяч крон!.. Брат Белы около трех лет должен работать за такую сумму в шахте.
В тот же день в Вац приехала комиссия, чтобы познакомиться с тюремными порядками. Чуму арестовали. Ему на собственной шкуре дали почувствовать, что такое вацская одиночка. А на следующее утро мы узнали из газет, что граница повсюду укреплена, и днем и ночью вдоль нее разъезжают конные патрули. По Дунаю снуют военные моторки. Все пароходы, поезда, идущие к границе, тщательно проверяются.
Хотя наша тюрьма и была теперь более обширной, чем вацская одиночка, в которой Чума мог размышлять о превратностях фортуны, но все-таки и это была тюрьма. Еще хуже: камера смертников, вот что это было такое… Даже когда на мгновение мы забывали об этом.
Глава десятая
Среди товарищей. Неожиданные встречи. Из воспоминаний борца
Всю ночь в Татабанье шли обыски.
Тишину улиц шахтерского поселка то и дело нарушал стук солдатских сапог. Однако мы чувствовали себя в такой безопасности, словно ребенок на коленях у матери. Такое же чувство, как видно, испытывает странник, когда в пустыне набредет на оазис. Он еще не достиг конца пути, его со всех сторон подстерегают опасности, но сейчас, у прохладного источника, он обрел покой и уверенность. Дело происходило в среду вечером. Мы скрывались уже три дня, хотя предполагали переждать лишь несколько часов. Целых три дня мы прожили в горячечном, необычайно нервном напряжении. Эти три дня нам казались годами, целым столетием.
В том возбужденном состоянии, когда человек остро реагирует на всякий пустяк, когда каждое мимолетное мгновение означает для него жизнь или смерть, совсем по-иному тянется время. За один лишь час, за шестьдесят минут, когда тебе грозит смертельная опасность, ты чувствуешь гораздо острее, устаешь вдесятеро сильнее, чем человек, которому не грозит ничего, В среду вечером у нас за спиной была длиннейшая цепь событий, а то, что я рассказываю сейчас, — лишь слабая тень всего, что нам пришлось пережить. Тогда все для нас было полно значения: развилка дорог, где мы на мгновение остановились, чтобы решить: куда? Фруктовое дерево, за которым виднелись лохмотья какого-то чучела; сто или двести шагов, отделявшие от этого дерева, казались нам бесконечными: а вдруг за ним кто-то стоит и подстерегает нас? Извилистая колея на просеке таила в себе много неожиданностей: вода среди камней проложила себе путь наподобие лестницы, и мы, заслышав приближение телеги, могли бы по этому пути подняться на гору. А вот торчащая из земли коряга, за которую можно ухватиться… Все это были небольшие дорожные приключения. В мою память врезались тысячи мелочей, я их живо помню еще и сейчас. Да, все, что рассказано на страницах этой книги, — слабая тень того, что произошло на самом
