Мужчина первым вылетел на гребень высокого холма над каменистым руслом речки, давно сменившей направление. Остановился и замер, прислонившись к валуну, став одной с ним тенью. Над сухим руслом висела ущербная луна. Сухо шелестели колючие кусты на дне, да тяжело дышал Усач за плечом у мальчика.
– За Кружелью, – проговорил дед раздумчиво. – Нет, как ни верти, не будет им другой дороги. Через валуны… – он бросил взгляд в сторону, где в мутном лунном свете едва виднелась тропинка среди каменных джунглей. – Нет, через валуны, да еще ночью, они не рискнут. Ну–ка, ложитесь оба… Осот, на землю!
Мальчик лег, стараясь поудобнее устроится среди базальтовых осколков. В ладони вонзились мелкие острые камушки. Серая трава, проросшая в трещинах валунов, шевелилась на ветру, как волосы.
Рядом упал на живот Усач. Замер, часто моргая. Дед стоял над ними, пригнувшись, сам неподвижный, как камень, смотрел вдаль, ожидая, откуда появятся враги…
Лежа, мальчик поднял голову.
Глухой и страшный звук: мальчик никогда прежде такого не слышал.
Дед раскинул руки, будто желая обнять весь мир, и упал на спину. У него в груди торчали короткие пенечки, поросшие светлым, легким пушком. Оперение играло и переливалось при свете ущербной луны, похожее на нежные водоросли.
Три пенечка.
Осот посмотрел деду в лицо. Бледное, с огромными удивленными глазами. Губы шевельнулись. Дед хотел что–то сказать.
– Беги! – взвизгнул Усач. Мальчик не двинулся с места. Смотрел деду в глаза и видел, как они стекленеют.
– Беги, Осот! Спасайся!
Еще одна стрела взвизгнула над головой мальчика, и тогда только он сорвался с места и побежал.
Он несся по тропинке, по гребню Песчанки, а вокруг было тесно от летящих стрел. Они визжали, бились о камни, звенели наконечниками и раскалывались – а мальчик бежал, неуязвимый, и к утру, задыхаясь, со страшной вестью добрался до дома.
Через день он уже шагал в караване, все дальше и дальше, держась за пояс молчаливого купца…
* * *
– Что с тобой? – спросил Аррф.
Я сам не понимал. Смутная тень возникла из бессмысленного разговора с мясоедом – о корнях. Родившаяся из воспоминания о гибели деда. Звук стрел, впивающихся в плоть… Звук стрел, летящих над головой…
Я был уверен, что сейчас пойму что–то очень важное, но с этот момент снова вошла Горчица. Поставила перед Аррфом тарелку с горячим мясом, а передо мной – миску густого бобового супа. Подала Аррфу вилку с ножом, а мне – круглую деревянную ложку.
Ложка встала посреди суповой жижи, не торопясь падать. Вот это варево, может, и вправду надо было с самого начала останавливаться в «Фатинмере»…
– Мальчишка–то, Реф, сам не свой, – негромко сказала мне Горчица, игнорируя мага.
– Напугался, понятно, – я коснулся губами края ложки, но суп был еще очень горячий. Обжигающий.
– Горюет он, – в голосе Горчицы скользнул упрек. – Отца убили. Брат пропал невесть где.
– Брат отыщется, – сказал я без особой уверенности.
– Ты бы поспал, веснар, – проговорила Горчица, по обыкновению чуть помолчав.
Я покосился на мага. Тот ответил мне кислой ухмылкой.
– Вы бы поспали оба, – сказала Горчица. – Я отведу для вас комнаты и прослежу, чтобы никто не беспокоил.
– Спасибо, но мы не будем спать, – ответил Аррф. – Я не хочу во сне умереть от дряхлости.
Пришла моя очередь ухмыляться. Горчица, не дожидаясь приглашения, села рядом на ступенчатую деревянную скамью.
– Значит, это ты Осот? – спросила, глядя мне в глаза. – Тот самый… младший Осот? Последний?
– Да.
– Вот оно как, – она отвела взгляд. – Говорили, что тебя застрелили. То говорили, что ты жив… Много лет тобой йолльцы друг друга пугали, – она улыбнулась.
– А ты сама? – я чувствовал неловкость. – Я тебя… помню?
– Нет, – она равнодушно покачала головой. – Я не из ваших мест, я с Побережья. Родители у меня померли от красной чумы, вот и моталась по свету… Пока не осела, – добавила она со странным выражением.
Я хотел упрекнуть ее бароном, но не смог.
– Об Осотах слышала, и немало, – Горчица продолжала рассказывать, будто ее кто–то об этом просил. – Старуха, правда, из дома почти не показывалась. Военный комендант, тот, что в Холмах тогда правил, семь раз велел своим людям дом Осотов спалить вместе со старухой.
Я содрогнулся.
– И что?
– Семь раз ему докладывали, что дом спалили и пепел развеяли. В те времена горела половина Холмов… Дым стоял до неба… Бывало, что и сосед соседа поджигал, да на йолльцев списывал.
– А дом Осотов? – спросил я, подавляя дрожь.
Горчица прикрыла глаза:
– Где же найдется такой сумасшедший… Дом веснаров в пяти поколениях… Каждое бревнышко хозяина помнит… Не горит он, сколько не поджигай. А вот кто такой дом пальцем тронет – стареть начнет и через год помрет от дряхлости.
– Сказки все это, – вырвалось у меня. Горчица выдержала свою обычную крохотную паузу.
– Может, и сказки… Только в те времена не было слова страшнее, чем «веснар». Для йолльцев. Да и наши… сам ведь знаешь, Осот, завидовали вам, завидовали до белых костяшек, – она сжала загорелый кулак, будто подтверждая свои слова проступившей сквозь кожу белизной мослов. – Кто в поселке самый богатый? Веснар. К кому на поклон с подарком идти? К веснару… А йолльцы давали хорошие деньги. Трудно удержаться, понимаешь.
Она говорила, чуть улыбаясь, посверкивая глазами, и от этого ее слова исполнялись еще большей жутью. Маг сидел над своей тарелкой, сгорбившись. Глаза его запали, подбородок и щеки покрылись серой неопрятной щетиной. Я знал, что выгляжу не лучше.
– А бывало такое, чтобы веснар предавал веснара? – спросил я хрипло. Перед глазами у меня стояло бледное лицо Усача.
– Вряд ли, – Горчица покачала головой. – Помилования вашему брату никто не обещал, вот хоть у его милости мага спроси.
– Он сказал «беги», – пробормотал я, – а сам остался на месте… Он привел нас на гребень Песчанки, выставил, как мишени… А сам остался лежать…
– Кто?
– Усач. Ты знала такого человека?
Она покачала головой:
– Если ты о веснаре, то те из них, кто выжил, имена сменили и подальше от дома перебрались. От тех мест, где их знали. Опять же, двадцать с лишним лет прошло, парнишка превратился в мужика, жизнью его покорячило… Так, бывает, люди меняются, что мать родная не узнает.
– Только зачем ему меня убивать? – спросил я растерянно.
– А ты, может, узнал бы, – заговорил маг, наконец–то оторвавшись от созерцания тарелки с мясом. – Ты, может, помнишь его, этого Усача. Или он боится, что ты его помнишь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
