Ульям поцеловал ее, прервав объяснение, которого не хотел слышать, — объяснение, которое уже знал в глубине души, но не хотел принимать.
Взяв в ладони ее лицо и просунув язык ей в рот, он разжигал в ней страсть, пока Маркейл снова не начала извиваться.
Она тянула его за лацканы, а потом оборвала поцелуй.
— Раздевайся. Я хочу видеть все.
Бесстыже нагая, с волосами, собранными в строгую прическу, она походила на греховную сильфиду. Опустившись на пятки, Маркейл с неистовством набросилась на его одежду, и вскоре его куртка и жилет были на полу, а бриджи расстегнуты.
Она сняла с него рубашку, а следом за рубашкой на пол упали бриджи, и Уильям остался таким же голым, как Маркейл.
Когда Маркейл, снова оседлав Уильяма, прижала его к сиденью, он, ощутив восхитительное тепло ее ног, поднял бедра и погладил ее своим возбужденным членом. Она закрыла глаза, и у нее из горла вырвался низкий, глухой стон.
— Уильям.
Это слово, тихое, нежное и сладостно требовательное, разожгло его, и он, взяв Маркейл за талию, поднял ее над своим естеством, а потом медленно опустил на него.
Но произошла задержка, потому что он был уже в полной готовности, а она зажата. Но Маркейл изящно покачала бедрами, тяжело дыша при этом, и, наконец, скользнула вниз по нему, исторгнув у Уильяма стон удовольствия.
Уильям не мог отвести от Маркейл взгляда: ее глаза были закрыты, а на лице написан неподдельный восторг.
— Это было так давно, — пробормотала она. — Очень-очень давно…
Он понял ее еще до того, как Маркейл произнесла эти слова. Ее неимоверная напряженность не соответствовала поведению женщины, не обделенной сексом. Уильям старался сосредоточиться на этом и на том, почему это имеет значение, но его переполняли эмоции от того, что она, такая желанная и манящая, была с ним. Маркейл пошевелилась, и Уильяма пронзила стрела желания, лишившая его дыхания.
Он крепко держал Маркейл, предоставив покачиванию экипажа творить волшебство: каждая Колдобина вызывала неповторимые ощущения, каждый толчок превращался в восхитительную муку. Маркейл все глубже и глубже впивалась ему в плечи… а затем выдохнула его имя. Когда ее охватил экстаз, Уильям держал ее содрогающееся тело, а потом она, тяжело дыша и дрожа с головы до ног, прильнула к его плечу.
Ее скользкое тепло было таким приятным, таким его, и единственное, что мог сделать Уильям, — это удерживать себя под контролем, хотя это было нелегко. Когда у Маркейл восстановилось дыхание, он, осыпая легкими поцелуями ее лицо, начал медленно двигать бедрами, и скоро Маркейл уже тоже двигалась — и все энергичнее. Его страсть соответствовала ее растущему желанию, и Уильям, сжав талию Маркейл, поднимал бедра навстречу ее бедрам.
Боже, она была так хороша, теплая и уже влажная от переполняющей ее страсти. Его тело устремлялось к ее телу, и он все основательнее погружался в нее.
Белыми ровными зубами закусив нижнюю губу и постанывая, Маркейл смотрела ему прямо в глаза и один за другим принимала его толчки. Каждое ее движение вверх лишало Уильяма дыхания, а каждое движение вниз грозило ему потерей контроля над собой. Но он отказывался сдаться и, крепче держа Маркейл, опускал ее вниз все более и более решительно.
Он покорял ее, обладал ею, подчинял своей власти — так же, как она околдовывала его каждым своим движением. О Боже, она принадлежала ему и только ему, и Уильям горел желанием поставить на ней свое клеймо.
И едва не сгорел.
— Держись, — прохрипел он и как можно ниже опустил Маркейл на свое рвущееся в бой естество.
Она затаила дыхание и выгнула спину, пока он держал ее, прижимая к своему пылающему телу.
Застонав, Маркейл начала нетерпеливо и все более требовательно покачиваться.
— Уильям, прошу тебя… Это было так давно…
Уильям замер. Она уже во второй раз произнесла эти слова. Так давно? А что же Колчестер? Внезапно ее требовательность и напряженность приобрели новый смысл.
Но Маркейл двигалась на нем, ее груди эротически покачивались, и все мысли вылетели из головы Уильяма. Безжалостно подавив свое собственное желание, он просунул руки ей под круглую попу и поднимал Маркейл снова и снова, руководя ею, стараясь придавать их эротическому слиянию нужный ритм.
Маркейл стонала, когда он поднимал ее и опускал, погружаясь в нее. Он увеличил скорость, подстраиваясь под частоту ее дыхания, и она шепнула его имя, а затем неистово прижалась к нему со вздохом безудержного восторга.
Уильям не мог уже контролировать, как поднималась к пику страсти Маркейл, он и себя уже не мог контролировать, а в самый последний момент взорвался волнами ослепляющей страсти, которая потрясла его до самой глубины.
Несколько минут они лежали вместе, влажная кожа прижималась к влажной коже, громкое и частое дыхание смешивалось. Постепенно быстрое биение их сердец вернулось к нормальному ритму, и Уильям начал осознавать окружающую обстановку — покачивание экипажа, скрип кожаных ремней, коврик под босыми ногами. Но более реально, чем все это, он ощущал у своей груди уютно устроившееся тело Маркейл, под своей щекой нежный шелк ее волос, у себя на шее ее теплое дыхание, на своих бедрах обнимающие их ее теплые бедра.
Они сидели в остывшем экипаже, согревая друг друга своим теплом. Уильям обнимал Маркейл, а она уткнулась лицом ему в шею. Они наслаждались и надеялись на счастье впереди… и оба боялись пошевелиться.
Глава 12
Письмо, датированное двумя годами раньше, от Майкла Херста брату Уильяму относительно их встречи.
«Боюсь, я не прибуду в Париж к четырнадцатому, как надеялся. К моему величайшему удивлению, моя ассистентка, мисс Смит-Хотон, решила, что забота о маленьком воришке это «наша», а точнее — «моя» обязанность.
Как ты знаешь, дети не приводят меня в восторг, и, я полагал, что у такого «синего чулка», как мисс Смит-Хотон, подобные же взгляды. Но, оказавшись вплотную перед выбором между познавательной поездкой в Париж и мерами, которые нужно принять для исправления дурно воспитанного назойливого беспризорника, мисс Смит-Хотон неожиданно выбрала последнее. Я уехал бы один, но наши билеты у нее, и она отказывается расстаться с ними, пока настоящая ситуация не разрешится к ее удовлетворению.
Дорогой брат, никогда не отдавай все в руки женщины. Ты будешь постоянно жалеть об этом».
Несколько месяцев после разрыва их отношений Уильям мечтал о таких моментах: теплое тело Маркейл в его объятиях, ее голова у него на плече, ее обольстительный аромат окутывает их. Куда бы он ни шел, ему все напоминало о ней — то, как женщина наклоняет голову, или случайная театральная афиша, гонимая по улице игривым ветерком. Казалось, вся Вселенная тайно сговорилась против его твердого решения забыть Маркейл.
